Твои родители отвели тебя в церковь, когда тебе было пять. Это был первый раз, когда ты осознанно почувствовала, что это что-то безгранично важное. И сейчас, сколько бы времени ни прошло, величие этих стен всегда заставляло дыхание замирать, а глаза изучать такие до боли знакомые стены. Сейчас казалось, что ты знала каждый уголок, каждый узор или икону. Ты могла рассказать почти обо всем в границах известного тебе, конечно же.

Тяжелая дубовая дверь с каждым днем поддавалась все легче. С этим стуком закрывалась не только она, но и что-то внутри тебя, оставляя в этом размеренном спокойствии и умиротворении.

Каждая беседа с отцом Александром заканчивалась чувством облегчения и сброшенной ноши, пусть со стороны и казалось, что сбрасывать подобным тебе нечего. Но любые мысли, приходящие в нашу голову, имеют свой подтекст и порой заслуживают отдельного внимания и исповеди.

Как и слова святого отца, они заседают глубоко внутри и заставляют задуматься. «Молиться надо не только за себя, дитя мое, но и за тех, кого Господь приведет на твоем пути. Иногда мы — единственный светоч для заблудшей души». Эти слова проникли в самую твою суть, заставляя задуматься: «А за кого ты можешь молиться?». Но Бог, по всей видимости, услышал твои сомнения, поэтому в скором времени в твоей жизни появился тот, за кого действительно стоит молиться — Ваня.

Ты знала о нем не так уж много, лишь то, что беседы, на которые он ходит с отцом Александром, больше принудительны, чем желанны. И это можно было заметить по его поведению и взгляду: он так и пытался показать, что он выше. Не верит в несуществующих нарисованных святых и понимает настоящую ценность жизни.

Первое время находиться здесь казалось ему чем-то невыносимым: от запаха ладана тошнило, а все эти речи святого отца были неимоверной глупостью. Но со временем он втянулся. Не потому что ему нравилось или приносило удовольствие, а потому что по сравнению с реабилитацией или тюрьмой все это выглядело не так уж плохо.

Не сказать, что он открывал эти двери с удовольствием, но давалось это куда проще, чем в первые недели. Сегодня все кажется безмерно тихим; до вечерней службы еще несколько часов, и он хочет уйти до начала всего этого драмтеатра. Знакомый запах ладана и дерева, смешанный с елеем, уже не вызывает такого отвращающего эффекта.

— А ты чего здесь? — интересуешься ты, заканчивая убирать догоревшие свечи с подсвечника у одной из икон.

— Ну, как обычно типа... — он скрещивает руки на груди, взглядом пробегаясь по потолку, словно оценивая величие данного места, которое является таким же напускным, как вся вера в целом.

— Нет, — ты неосознанно отрицательно качаешь головой, переходя к следующему подсвечнику. — Обычно ты приходишь в четверг; сегодня среда, отца Александра нет.

— Бля! — недовольно протягивает он. — Я чё зря припёрся?

— Ваня! — ты бросаешь на него укоризненный взгляд. Не в первый раз ты слышишь, как он сквернословит, но делать это в стенах церкви ещё хуже, чем просто в обыденной жизни. В такие моменты кажется, что все твои молитвы за него не имели никакого смысла, но с каждым днём ты молилась всё чаще, давая понять Господу, что его заблудшую душу ещё можно спасти.

Он наигранно шлёпнул себя ладонью по губам, словно ему действительно было стыдно, и ухмыльнулся, не стараясь играть дальше.

— Неужели тебе настолько всё равно на правила? — ты старалась убрать из своего голоса недовольные нотки; всё же гнев — это своего рода грех.

— Неужели ты настолько ханжа? — он всё же подходит ближе, наблюдая за твоими пальцами, которые с особой осторожностью и какой-то неведомой ему элегантностью заканчивают со свечами, убирая их в небольшую коробочку. — Всё хотел спросить: неужели тебе это настолько интересно? — в его глазах промелькнуло искреннее любопытство. Ему сложно было поверить, что в современном мире кто-то в виде тебя с искренним интересом и заинтересованностью пойдёт в такое место, как церковь. Пусть ты и не походила на тех самых сумасшедших фанатиков, бросающихся на людей посреди улицы.