Римус Люпин сидел в углу на подоконнике, прислонившись виском к прохладному стеклу. Он же не был Джеймсом или Сириусом, чтобы носиться по комнате с воплями «Гриффиндор рулит!». Несколько лет назад он бы, нахмурив брови, попытался навести порядок, напоминая идиотам, что они все еще в школе, а не в кабаке Косой Аллеи. Староста из него, как тихо признавался он сам себе, вышел так себе.

Сегодня ему было плевать. Он устал, кости ломило, ведь совсем скоро было полнолуние. Огневиски, который Сириус с размаху всучил ему в руки со словами «Люпин, ты похож на старую деву, выпей, расслабься!», сделал свое дело. Мир стал мягче, звуки приглушились, а вечная тяжесть в солнечном сплетении исчезла, сменившись тягучим, приятным теплом.

Он уже не помнил, как слез с подоконника. Не помнил, как его рука оказалась на талии какой-то девушки, а её смех — совсем близко, у его уха. Кажется, она была на курс младше. Кажется, её звали… нет, имени он не помнил. Он помнил только, что она не смотрела на него с тем привычным уважением, смешанным с опаской, с которым смотрели старосты или однокурсники. В её глазах, расширенных от выпитого, он был просто частью этой шумной, пьяной, живой ночи.

Поцелуй начался как случайность — столкновение в толкотне, когда кто-то толкнул его локтем в спину. А закончился тем, что он почувствовал вкус её губ — солоноватый, но в тоже время сладкий. Римус перестал думать. Он отключил проклятого внутреннего старосту, который пищал о правилах и приличиях, и включил только тело, давно истосковавшееся по простому человеческому теплу.

Они сбежали в тень. Буквально. В дальний угол гостиной, где драпировки от старых кресел и высокая этажерка с трофеями создавали узкий, темный карман. Там, за спинами тех, кто плясал вокруг камина, их никто не видел.

Римус прижимал её к стене, стараясь, чтобы его движения были тихими. Он чувствовал, как его пальцы путаются в складках её мантии, как он торопится, боясь, что сейчас кто-то обернется, или, что хуже, она почувствует в нем не парня с соседнего курса, а чудовище.

Но она не смотрела на него. Она запрокинула голову, кусая губу, чтобы не застонать, и её дыхание было таким же рваным и горячим, как и его.

Пока Люпин поднимал её юбку и целовал шею, то нём было что-то то животное, что появлялось в нём только в полнолуние.

— Не останавливайся, — выдохнула она ему в ухо, и голос у неё был низкий, сиплый, совсем не такой, каким она разговаривала в Большом зале.

— Я и не собирался.