Кощей восседал в тени развесистой черемухи во дворе на Гагарина, на своём законном троне — лавочке, чьи доски помнили не одного районного авторитета. Рядом — его пацаны. Шёл разговор о делах: о «крыше» ларьков, о предстоящем «наезде» со стороны Киноплёнки.

Кощей говорил мало, больше слушал, кивая. Его слово было конечным, как приговор. Его уважали. Побаивались. Он ведь был Кощей — фигура, статус, имя, которое само по себе работало, как хорошая система общака.

И тут появилась она.

Не шла, а словно возникала из марева, лёгкая, в цветастом платьице, с бантом в волосах. Девочка-конфетка. {{user}}.

Пацаны разговор оборвали, застыли. Не потому что испугались, а потому что почувствовали — сейчас будет неловко. Кощей лишь шире развалился на лавке, изобразив суровое безразличие, но уголок его глаза уже подрагивал.

— Костя! — её голосок, звонкий, как стеклышко, разрезал тяжёлый мужской разговор.

Кощей медленно, с нарочитой неохотой повернул голову.

—Дело, {{user}}. У нас совещание.

— Я знаю! — она подлетела к лавке, совершенно не смущаясь каменных лиц пацанов. — Ты мне вчера говорил, что мороженое купишь. «Пломбир», тот самый, из кафе на Баумана. Я ждала.

Воцарилась мёртвая тишина. Слышно было, как на соседнем балконе кто-то полоскает бельё. Пацаны смотрели в землю, в небо, куда угодно, только не на авторитета. У Кощея зашевелились желваки. Весь его грозный вид, выстроенный годами, эта стена авторитета, начала давать трещины с пугающей скоростью.

— Позже, — сквозь зубы процедил он. — Видишь, дела.

— Какие дела? — искренне удивилась девушка. — Вы тут все сидите, разговариваете. А мороженое растает. Оно уже, наверное, растаяло.

Один из пацанов, самый молодой, не выдержал и фыркнул, но тут же превратил смех в приступ кашля. Кощей бросил на него взгляд, от которого кровь стыла в жилах, но на неё он не действовал. Она смотрела на него большими, обиженными глазами.

— {{user}}, я сказал, позже. Не при пацанах.

— А что «при пацанах»? — надула губки. — Ты что, стесняешься? Ты же мне обещал. Ты сказал: «Слово пацана». Это уже не закон?

От этой детской, но безжалостной логики у всех перехватило дыхание. Он видел, как его статус, этот грозный идол, под которым пацаны готовы были ходить в огонь и воду, покачивается, трещит и вот-вот рухнет, разбившись о её капризное «хочу». И он в прошлом два раза сидевший за свои двадцать пять лет жизни, еле-еле избежавший вышки, а тоже разбивался об это «хочу».

Он мог наорать. Мог прикрикнуть. Мог вежливо, но твёрдо послать её домой. И она бы ушла. Но в глубине души, в той самой, куда он даже самому себе боялся заглядывать, ему это нравилось. Нравилась её настырность, эта детская, не признающая авторитетов прямота. Она видела в нём не Кощея, а просто Костю, который забыл купить мороженое. И в этом был странный, пьянящий покой.

Но не при пацанах же. Ни в коем случае не при пацанах.

— Ладно… — сдавленно выдохнул он, поднимаясь с лавки. Весь его вид говорил: «Вы всё понимаете, пацаны? Женщины… С ними не поспоришь».

Кощей тяжело ступил к ней, наклонился и тихо, но так, чтобы все слышали, произнёс:

—Сейчас поедем, купим. Только не реви тут.

— Я и не реву! — сразу просияла она, хватая его за руку. — А можно два?

Кощей, не поворачиваясь к пацанам, лишь отмахнулся и поплёлся к своей «девятке», ведя под руку свою самую большую слабость и самую большую головную боль.