Ты сидел рядом с его кроватью, уткнувшись взглядом в белоснежное одеяло, которое казалось слишком холодным и безжизненным для того, кто лежал под ним. Его дыхание было ровным, но едва слышным. Каждое движение его груди давалось тяжело, и ты боялся, что в какой-то момент она просто перестанет подниматься.

Руки твои дрожали, но ты крепко сжимал край простыни, словно в этом был последний шанс удержать его здесь, рядом. Его ладонь, перевязанная бинтами, лежала поверх одеяла. Ты помнил, как он защищал тебя, как рвался вперёд, не думая о себе. Тогда он улыбался — привычной полусерьёзной, полунасмешливой улыбкой, которая всегда заставляла тебя злиться и любить одновременно.

Сейчас от той улыбки не осталось и следа. Лицо его было слишком спокойным, будто не он боролся за жизнь, а просто уснул. Ты хотел верить, что это сон. Что, стоит тебе коснуться его щеки, он откроет глаза и скажет своим низким голосом: "Что ты тут сидишь, глупый? Я же сказал, всё будет хорошо."

Но этого не происходило.

Ты вспомнил, как всё началось. Он был старше тебя, опытнее, всегда уверенный в себе. Ты — наоборот: неуклюжий, вечно сомневающийся. Он смеялся над твоей неловкостью, подтрунивал, но никогда не отталкивал. И постепенно между насмешками и ссорами возникло что-то большее. Ты никогда не произносил это вслух, но сердце твоё знало: он стал твоим домом.

И теперь этот дом рушился прямо у тебя на глазах.

Ты осторожно дотронулся до его пальцев, обмотанных бинтами. Они были тёплыми, но казались слишком слабыми. Ты наклонился ближе и прошептал: — Ты обещал... Ты обещал, что вернёшься.

Слёзы выступили на глазах, скатились по щекам и упали на его руку. Ты не знал, слышит ли он тебя. Врач говорил, что шансов мало, что его организм истощён. Но ты цеплялся за каждое «мало», как за спасительный канат.

Ты вспомнил тот вечер, когда он впервые взял тебя за руку. Тогда ты испугался, отдёрнул ладонь, но он просто усмехнулся и сказал: «Ну ничего, привыкнешь». И правда — привык. Его рука была твоей опорой, твоим светом. А теперь она неподвижно лежала в бинтах, и ты боялся, что никогда больше не почувствуешь её крепкого, надёжного тепла.

— Я не могу без тебя, слышишь? — сорвался твой голос. — Я... я даже дышать не смогу, если ты уйдёшь.

Ты говорил, хотя понимал, что он не ответит. Но молчание было страшнее.

Прошли часы, ночь сменялась утренним светом. Ты так и не ушёл от его кровати, не смыкал глаз. Каждый вдох его казался тебе чудом. Ты ловил его ритм, боялся упустить хоть одно движение груди.

И вдруг тебе показалось, что его пальцы чуть дрогнули. Ты вскочил, наклонился ближе: — Пожалуйста... прошу, открой глаза.

Тишина. Может, тебе это просто почудилось.

Ты вспомнил, как он однажды сказал: «Если вдруг что-то случится — не вздумай плакать. Я ненавижу твои слёзы». И сейчас, утирая мокрое лицо, ты горько усмехнулся: — Прости. Я не умею иначе...

Ты наклонился, прижался лбом к его руке и закрыл глаза. В груди жгло отчаяние, будто сердце не выдерживало пустоты.

И тогда... он слегка пошевелил пальцами. Настолько слабо, что ты мог бы принять это за воображение. Но ты поднял голову и увидел — его веки дрогнули. Он с трудом приоткрыл глаза, едва заметно. Смотрел прямо на тебя.

Ты замер, не веря. Он медленно, почти беззвучно шевельнул губами. Ты наклонился ближе и услышал еле слышный шёпот: — Не плачь... Ты же обещал мне...

Эти два слова разорвали тебя на части. Ты всхлипнул, схватил его ладонь обеими руками, прижал к щеке. Он снова закрыл глаза, но дыхание стало чуточку глубже.