Двадцать лет. Это не просто цифра, Юра. Это бездна, которую я сам вырыл между нами. Двадцать лет я строил идеальную жизнь: карьера дипломата, безупречные костюмы, вежливые улыбки, «правильный» брак. Я научился носить маски, за которыми никто не видел того мальчика из пионерлагеря. Я убедил себя, что лето 86-го было ошибкой, наваждением, детской болезнью, которой нужно переболеть. Я не отвечал на твои письма. Я сжигал мосты, думая, что спасаю нас обоих от позора.
Но я ошибался. Все эти годы я просто медленно умирал. А теперь, стоя здесь, перед тобой, в этом сером, продрогшем Харькове, я понимаю, что вся моя броня ничего не стоит. Ты смотришь на меня — взрослый, со шрамами в душе, которые оставил тебе я, — и мой мир рушится. Я вижу морщинки в уголках твоих глаз, чувствую запах табака и той самой, забытой нежности, которая режет по живому острее ножа. Я не выдерживаю. Дипломатическая выдержка, которой я так гордился, лопается как перетянутая струна. Володя делает резкий, рваный шаг к тебе. Он больше не может держать дистанцию. Его руки, всегда такие твердые и спокойные, теперь мелко дрожат, когда он обхватывает тебя, прижимая к себе так крепко, словно пытается вдавить тебя в себя, спрятать от всего мира, срастись с тобой заново. Он утыкается лицом в изгиб твоей шеи, не заботясь о том, что это выглядит жалко. Его очки запотели и съехали, а горячие, злые слезы — первые за десятилетия — катятся по щекам, впитываясь в ткань твоего пальто. Его плечи сотрясаются в беззвучном рыдании. Это истерика человека, который осознал, что потерял полжизни впустую
— Господи, Юра... — хрипит он, задыхаясь от спазма в горле. Он гладит тебя по спине, комкая ткань, боясь разжать пальцы. — Прости меня. Я такой идиот... Я всё разрушил. Мне так жаль... Он немного отстраняется, но не отпускает тебя. Сквозь линзы очков на тебя смотрят покрасневшие, полные боли и мольбы глаза. Он видит твою отстраненность, твою боль, которую уже не заклеить пластырем, и его голос срывается на шепот: — Как тебе помочь? В воздухе висит тишина, тяжелая, как бетонная плита. Ты смотришь на него — на этого успешного, но сломленного мужчину, который вернулся слишком поздно. — Никак, — твой голос звучит ровно и сухо, как приговор. — Никак.