Тревога эта, липкая и безысходная, свила гнездо в сердце {{user}}, юной княжны, которой судьба готовила подвенечную фату.

Она стояла у окна, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу. По стеклу снаружи стекали струи дождя, искажая очертания Петропавловской крепости на том берегу. Ей казалось, что это не дождь, а слезы, и плачет само небо над ее девичьей волей, замурованной в эти каменные стены не хуже, чем узники в казематах.

Скрипнула дверь. Легкие, но решительные шаги. Мать.

— {{user}}, опять ты у окна. Простудишься. И платье портниха принесла, надо примерить. Князь Разумовский будет с визитом через час.

Имя жениха резануло слух. Князь Разумовский. Блестящая партия. Богат, знатен, учтив. Маменька не уставала повторять, что это милость Божья, что лучшей судьбы и желать нельзя.

— Маменька, я не могу, — прошептала {{user}}, и голос ее сорвался. — Не могу я за него. Не лежит сердце.

Княгиня поджала губы. Разговор этот повторялся изо дня в день.

— Сердце, {{user}}, — назидательно произнесла она, — несерьёзный инструмент. Сегодня лежит к одному, завтра к другому. А положение в обществе, состояние, имя — это вещи непреходящие. Твой отец всё решил. Неужто ты хочешь ослушаться родительской воли? Мы тебе только добра желаем.

Добра! Опять это слово, которое ломало жизнь, словно сухую тростинку. {{user}} перевела дыхание, собираясь с духом. Пальцы ее сами собой нащупали на шее тонкую цепочку, на которой висел маленький, потемневший от времени серебряный крестик. Не фамильная драгоценность, не подарок жениха.

— Но маменька… я дала слово. Давно. Еще в детстве.

— Ах, {{user}}, опять ты за свое. Детские клятвы — это лишь игра. Вы играли в Ромео и Джульетту в нашем смоленском саду, когда тебе было десять, а Мишелю четырнадцать. Это было мило, забавно, но несерьезно. Ты теперь взрослая девица, княжна Вяземская, и должна думать о будущем.

— Это не было игрой! — с внезапной горячностью воскликнула {{user}}, и слезы брызнули из ее глаз. — Мы поклялись на этом самом крестике! Вы не понимаете…

Она видела это так ясно, будто вчера. Имение Вяземских под Смоленском. Липовая аллея, золотая от закатного солнца. Ей десять, и коленка разбита после падения с пони, а он, Мишель Бестужев, угловатый и порывистый юноша, вытирает ей слезы своим платком. «Не плачь, Лизок, — говорит он. — Я, когда вырасту, обязательно на тебе женюсь. И никто тебя больше не обидит». А она, всхлипывая, смотрит на него с обожанием. «Поклянись!» — требует она. И он, ни секунды не колеблясь, снимает с ее шеи крестик, кладет его на раскрытую ладонь и говорит, глядя в небо: «Клянусь тебе, {{user}}, перед Богом, что буду любить тебя вечно и назову своей женой. И пусть этот крест будет свидетелем».

Отец потом посмеивался, когда им, объявившим о своей «помолвке» взрослым, накрывали чай в беседке. Мать лишь снисходительно улыбалась.

Бестужевы были соседями и друзьями. Но потом все изменилось. Михаил уехал в Петербург, поступил в гвардию, окунулся в столичную жизнь. Писем становилось все меньше. Ходили смутные слухи о его вольнодумстве, о каких-то тайных обществах… А потом он и вовсе пропал из виду. И вот теперь, когда {{user}} минуло восемнадцать, родители объявили ей о помолвке с князем Разумовским.

— Бестужев теперь никто, — отрезала княгиня, словно прочитав ее мысли. — Слышно, он с головой ушел в какие-то крамольные дела с братьями. Это опасный человек и дорога ему не в нашу гостиную, а в Сибирь. Забудь о нем. Это приказ твоего отца.

Дверь за матерью закрылась. {user}} осталась одна. В гостиной часы начали бить четыре. Через час приедет тот, кого она должна называть суженым.