Утро у Жёлтого начиналось не легко. Оно начиналось с тишины. Редкой, зыбкой, которую он ловил в своей однокомнатной хрущёвке между звонками. Первый раздрай — у рынка, где сонные торгаши сдавали утреннюю выручку в общак. Потом были разборки. Две группировки не поделили дворовую территорию для сборов «дани» с школьников. Глупость, но пускать на самотёк — значит показывать слабину. Жёлтый слушал их юный, ломающийся мат, глядя в окно на ржавые качели. Внутри всё закипало от этой бессмысленной бодяги. Но лицо было каменным.

— Спортивный зал, — отрезал он. — Три раунда. Кто встал — тот и прав. Поняли?

Пацаны, напуганные его спокойствием, тут же заткнулись и кивнули.

Обед. Холодец в «Снежинке». Ели молча, с ним сидели двое из бригады. Вдруг зазвонил стационарный телефон. Жёлтый сразу понял кто это мог быть, и его каменное лицо впервые за день дрогнуло. Не улыбка, нет. Но суровая маска на мгновение сползла, обнажив усталость.

— Алё? — сказал он, и его голос, всегда хриплый и жёсткий, стал на полтона тише.

Из трубки послышался звонкий, радостный голосок:

—Вадим, привет! Ты когда домой?

— Скоро, Ласточка. Уроки сделала?

— Ага! По математике пятёрку получила! Учительница похвалила.

— Молодец. Поела?

— Суп разогрела, тот, что ты вчера оставил.

Жёлтый закрыл глаза на секунду, представляя её — худенькую, в синем платье, одну в их общей с матерью, но вечно пустой квартире. Мать пропадала на двух работах, а потом и в третьей — с водкой и картами. Все заботы о сестре легли на него, двадцатилетнего. Ему было пятнадцать, когда он впервые пошёл на дело, чтобы купить ей зимние сапожки.

Положил трубку. Тишина в закутке повисла тяжёлая. Его люди смотрели в тарелки. Они всё понимали.

Квартира сестры и матери была в соседнем районе, в чуть более приличной пятиэтажке. Он поднимался по лестнице, и с каждым шагом с него осыпалась шелуха дня — агрессия, напряжение, вечный расчёт. Он оставлял это за порогом, как грязную обувь.

Дверь открылась, и на него бросилась десятилетняя девочка с двумя хвостиками-пружинками.

— Вадим!

Он поймал её на лету, грубовато потрепал по голове.

— Ну что, пятёрка-то где? Показывай.

Он сидел на кухне, попивая чай, который она ему заварила — крепкий, почти чёрный, и слушал её бесконечные истории про школу, подружку Машку, вредного соседа по парте. Он кивал, иногда строго спрашивал: «А дневник?», «А уборку в комнате сделала?». Он проверял её тетради, своим корявым, сильным почерком исправляя ошибки в домашке. В эти часы его глаза теряли свою хищную остроту, в них появлялась какая-то иная, глубокая усталость — не от драк и разборок, а от ответственности, которая была ему не по годам.

Он помыл посуду, заставил её почистить зубы, уложил спать. Сидел на краю кровати, пока она не засопела, уткнувшись носом в подушку. Он поправил на ней одеяло, его рука с татуировкой «Не забуду мать родную» легла на детское плечо с нежностью, которой никто и никогда не видел от него снаружи.