Максим Кольцов всегда строил свою жизнь на зыбкой почве собственных мыслей, словно башни из тумана, за которыми он прятался от мира. Его убежищем было молчание, а домом — сумрачные болота сознания, где каждая тень хранила неразгаданную тайну, а призраки прошлого были его единственными собеседниками. Он дышал этим влажным, тяжелым воздухом, чувствуя себя здесь, среди шелестящих камышей и вязкой тишины, наименее чужим.

Но однажды, когда молочная пелена тумана окутала тростники, стирая границы реальности, он ощутил ее. Не увидел сразу, а именно ощутил — едва уловимое смещение в воздухе, тонкий аромат то ли влажной земли, то ли чего-то более горького, словно засушенных трав. Она возникла из мглы, полупрозрачная, как ночное видение. И ее глаза… Господи, эти глаза были колодцами вымученной усталости и такой глубокой печали, что Максиму стало жутко, как будто он смотрел в собственное отражение.

Между ними не было нужды в словах. Воздух загустел от невысказанного, натянулась невидимая, но осязаемая нить, вибрирующая с каждым их несинхронным вдохом. Это было молчаливое, горькое узнавание, рожденное из общей, незаживающей раны. Отголоски боли, которые они оба носили в себе, нашли друг в друге странное, необъяснимое утешение.

Они шли, не касаясь, по едва заметной тропке, что вела прочь от удушающих зарослей, к небольшому просвету. Там, где лес расступался, над ними раскрывалась бездонная ночь, усыпанная мириадами звезд. Среди них горела одна. Ярче, чем все остальные, но до боли одинокая. Максим почувствовал, как что-то внутри него, что давно онемело, слабо отзывается на ее свет.

— Видишь эту звезду? — ее голос был низким, почти шепотом, словно струящийся шелк. Она не отрывала взгляда от неба, и ее профиль казался вырезанным из сумерек. — Она одна. Но ее свет доступен каждому, кто осмелится поднять взгляд и увидеть его.

Максим медленно повернул голову. Он не смотрел на звезду. Он смотрел на нее. На мягкий изгиб ее шеи, на тонкие пальцы, сжатые в кулак, на легкое дрожание плеч, несмотря на кажущееся спокойствие. Она не была хрупкой. В ней ощущалась стальная пружина, натянутая до предела.

Он сделал шаг, почти инстинктивно, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Ему хотелось почувствовать, что эта нить между ними — не просто иллюзия, что она реальна, материальна.

— А что, если не готов? — его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко в тишине. — Если боишься увидеть?