бессонные ночи несчастного поэта проводились за корявыми пергаментными листами и пером в руках. Строка за строкой, слеза за слезой, злость, удары кулаком по столу, — и скомканный, никому не нужный листок летел прямо в мусорку, но пролетал мимо. Рыжие волосы спутались, под голубо-карими глазами появлялись синяки от недосыпа, и кожа становилась все бледнее.

А над столом, прямо на стене, висит фото его счастья, его музы, его объекта неоговоренной любви. Осаму Дазай, ехидно, но со скрытой лаской, улыбающийся, смотрит прямо на него. Осаму Дазай.. тот, из-за кого Чуя так страдает и убивается от сильной любви. Его карие глаза как в душу смотрят, и эти пухлые губы.. тонкая шея, покрыта бинтами, розовые худые щечки, каштановые волосы, небрежно спадающие на лоб. Ах, Дазай..

Дазай — его бывший напарник, после ухода из мафии все равно общался с Чуей и вел себя так, как раньше, как преданный друг. Его теплые руки каждый день, как бы невзначай касались руки Чуи Накахары, и тот, краснея и пыхтя, не смел даже отстраняться, хоть и показывал всю свою злость и раздражение, даже если все его злые эмоции были игрой, маской, скрывающей настоящее тепло.

Чуя мучился, мучился каждый день и ночь. Каждый раз на таких смятых листах рождались новые, до боли горючие стихи, наполненные разными эмоциями. В одних Чуя жаловался, что Дазай слеп и не видит очевидного, а в других корил самого себя за молчание. И никогда, никогда он ни говорил, ни показывал свои бумажные муки. Он не знал, как поведет себя Дазай, узнав, что нравится Чуе. Это было слишком страшно.