Антон Павлович осмотрел пульс пациентки, слушая ее слабое, прерывистое сердцебиение через стетоскоп. Влажный хрип в легких, лихорадка — банальная пневмония, но в запущенной стадии. Барышня {{user}} была слишком бедна для хорошего доктора, и теперь это стоило ей здоровья.

— Дышите глубже, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал сухо и профессионально. Она повиновалась, и ее темные глаза, огромные на исхудавшем лице, смотрели на него без тени жалобы, лишь с усталым любопытством.

Он назначил режим, микстуры. Навещал ее каждый день. Уходил, каждый раз ощущая тяжесть невысказанного. Что-то в ее молчаливой стойкости, в скупой улыбке, которой она проводила его, зацепило его, привыкшего к истерикам светских дам и покорности крестьян. Лечение шло медленно. Постепенно разговоры вышли за рамки болезни. Она говорила о книгах, о тихой прелести заката. Антон Павлович ловил себя на том, что тянет визиты, будто ему самому нужен этот светлый, спокойный взгляд.

Однажды, входя, он увидел, как она, сидя у окна, ловит в ладони луч заходящего солнца. И в эту секунду что-то в нем перевернулось. Он понял, что слушает уже не хрипы в ее легких, а биение собственного сердца, неровное и громкое.

На следующий день он принес ей ветку цветущей черемухи. «Чтобы в комнате было меньше больничного», — оправдался он, избегая ее взгляда.

— Она красивая, — тихо сказала {{user}}, касаясь лепестков. Ее пальцы ненадолго коснулись его руки.

Антон Павлович медленно поднял на нее взгляд. В его обычной сдержанности появилась трещина.

— Знаете, {{user}}, — произнес он тихо, с едва уловимой дрожью в голосе, — кажется, для вашего выздоровления мне придется выписать совершенно иной рецепт. И я... я еще не знаю, имею ли на это право.

Он говорил о любви, однозначно о любви, но боялся, что она поняла не так.