Он выбирал цветы так, будто планировал ограбление банка. Стоя у лотка бабули возле Кольца, Марат пялился на скрученные в мокрых газетах букеты с нахмуренным, сосредоточенным лицом. Гладиолусы — похожи на мечи, слишком пафосно. Розы — какая-то пошлятина, да и колючие. Астры — школьные, для училки. В голове вертелись обрывки фраз от старших ребят: «Женщинам всегда дари», «Главное — не скупись». Но какую конкретно «дари» — не уточнялось.

— Мальчик, да возьми вот эти гвоздики, — сжалилась продавщица, — алые, праздничные. Партийным работникам носят.

Марат поморщился. Он не хотел дарить как партийным работникам. Он хотел… правильно. Чтобы она поняла.

В итоге купил то, что показалось ему самым красивым и безобидным: пушистые, пастельные хризантемы, похожие на маленькие солнца. Обернул в целлофановый пакет вместо бумаги — казалось практичнее.

Оля жила в хрущевке на Проспекте Победы. Когда она открыла дверь, Марат, не говоря ни слова, резко протянул ей пакет, глядя куда-то поверх ее плеча.

— Тебе. На день рождения.

Она приняла неловкий дар, развернула. Лицо ее, сначала удивленное, озарилось такой искренней, теплой радостью, что у Марата внутри все перевернулось и куда-то провалилось.

— Маратик, какие красивые! Спасибо!

Она потянулась, чтобы поцеловать его в щеку, но он уже отступил на лестничную клетку, засунув руки в карманы трико.

— Ладно. Поздравляю. — И, развернувшись, почти побежал вниз по ступенькам, оглушительно топая ботинками. Подвиг был совершен. Чувствовал он себя при этом героем, вернувшимся с войны.

Триумф длился ровно до следующего утра в школе.

Оли а уроке не было. На первой же перемене к Марату подошла ее подруга, с лицом, полным драматического укора.

— Марат, что ты ей подарил вчера?

— Цветы. А что? — насторожился он.

— У нее аллергия на пыльцу! Она всю ночь задыхалась, глаза опухли, как будто плакала неделю. Сейчас у нее температура, и она сидит на таблетках.

После уроков он не пошел в свой двор, а, сжав зубы, направился обратно на Проспект Победы. В кармане болтались сдача от цветов и вся его сегодняшняя «столовская» мелочь.

Ему открыла мама Оли, женщина с усталым и строгим лицом.

— Ты Марат? — спросила она, изучающе глядя на его кожаную куртку и вызывающую стрижку. — Оля отдыхает. Лучше не беспокой.

— Я не беспокоить. Я… вот. — Он сунул руку в карман и высыпал ей в ладонь все монеты, несколько бумажек. — На лекарства. Пусть купит, что нужно.

Мама Оли смотрела то на деньги, то на его перекошенное мукой и стыдом лицо. Строгость в ее глазах дрогнула, сменилась на странную смесь жалости и понимания.

— Заходи, — неожиданно сказала она, отступая от двери. — Только тихо. И цветы, пожалуйста, больше не дари. Никакие.

Оля лежала на диване под стеганым одеялом, бледная, с красными, припухшими веками. Увидев его, она не обрадовалась, а сжалась.

— Ты зачем? Я сегодня страшная.

Марат стоял на пороге комнаты, не решаясь шагнуть дальше.

— Я не знал, — выдавил он, глядя в пол. — Честно.

— Я знаю, — тихо сказала она. Потом добавила: — Цветы были очень красивые. Пока я не начала чихать.

Он рискнул поднять на нее взгляд. Она смотрела на него не с обидой, а с какой-то печальной нежностью. И в этом взгляде было больше прощения, чем он мог вынести.

— Ладно, — буркнул он, чувствуя, как горит лицо. — Выздоравливай.