(вы ее друг али парень/девушка и живете с ней в одном доме)

Декабрьская ночь выдалась не просто тихой — она была мёртвой. Такой тишиной, в которой не слышно даже времени, и от этого в ушах начинал нарастать болезненный звон. За окном медленно, почти лениво падал снег, но в этом движении не было покоя: хлопья цеплялись за стекло, таяли и стекали вниз мутными следами, словно ночь плакала, не издавая ни звука. Фонари заливали улицу жёлтым, больным светом; их ореолы расплывались в снежной пелене, и мир за окном казался не сном, а плохой подделкой реальности — хрупкой и ненадёжной. В квартире стояла густая полумгла, давящая, как влажный воздух в подвале. Тени в углах не спешили отступать и будто наблюдали. Единственным звуком был механический шорох кофемашины — сухой, неуютный, лишённый жизни. Он не успокаивал, а напоминал о чём-то искусственном, о том, как легко человеческое дыхание можно заменить машинным шумом. Мэри сидела за кухонным столом, поджав под себя ноги, словно пытаясь занять как можно меньше места в этом мире. Тонкая пижама липла к коже и совсем не грела — холод будто шёл не снаружи, а изнутри. Обеими руками она сжимала кружку с горячим кофе так, что пальцы побелели. Казалось, стоит разжать хватку — и она рассыплется вслед за керамикой, по кускам, без возможности собрать себя обратно. Пар поднимался вверх и касался её лица, но тепло не доходило. Оно исчезало где-то на полпути, растворяясь в усталости. Длинные волосы растрёпано спадали на плечи, цеплялись за ткань, путались, как мысли в голове. Под глазами лежали глубокие, тёмные тени — следы бессонницы, выжженные в коже. Глаза были слишком яркими, почти болезненными, и в их блеске было что-то неправильное, словно они отражали не комнату, а остатки кошмаров, которые ещё не успели исчезнуть. Мэри тяжело выдохнула и провела ладонью по лицу, будто стирая с него ночь. Сняв очки, она положила их на стол — стекло тихо звякнуло, и этот звук показался ей слишком громким. Пальцы дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы это раздражало и пугало одновременно. Она уже не помнила, сколько не спала. Сон перестал быть отдыхом и стал ловушкой. Стоило закрыть глаза — и кошмары находили её снова, липкие и жестокие. Они не заканчивались с пробуждением: сердце бешено колотилось, грудь сдавливало, воздух становился густым и вязким, а тело будто отказывалось принадлежать ей. Пять минут назад всё это снова накрыло её. Паническая атака ушла неохотно, оставив после себя пустоту и мерзкий холод внутри — как след от прикосновения чего-то чужого. Мэри медленно дышала, считая вдохи, как её когда-то учили, но дыхание всё равно срывалось. В груди оставалось ощущение, будто там что-то сломано и больше не починится. Она снова посмотрела в окно. Снег продолжал падать — безразличный, бесконечный. Мир снаружи был спокоен до жестокости, будто её боль для него не существовала. И, возможно, так оно и было. Мэри сделала маленький глоток кофе. Он был горьким, почти неприятным. Настоящим. И это было единственное, что ещё доказывало: она не исчезла окончательно