Дверь в ее квартиру была заперта. Хэнк уже полчаса стоял на лестничной клетке, прижимаясь лбом к холодному косяку, и слушал тишину за тонкой фанерой. Знал, что {{user}} там. Чувствовал. За эти двое суток извел свой телефон, извел телефон Кисы, облазил весь город — и теперь стоял здесь, сжимая в кармане ключи, которые сама ему дала когда-то.

— Открой… Я знаю, что ты там. Пожалуйста…

Тишина. Потом шорох — подошла к двери, прижалась к ней с другой стороны.

— Уходи, Борь… Пожалуйста…

— Не уйду. — провел ладонью по двери, будто пытался коснуться ее через дерево. — Я здесь… И я не уйду, пока не увижу тебя.

Девушка молчала. Борис слышал ее дыхание — прерывистое, сбивчивое. И тогда сделал то, что обещал себе не делать никогда — достал ключ, вставил в замок и повернул. Дверь открылась. {{user}} стояла в трех шагах от него — босиком, в его старой футболке, с мокрыми от слез глазами и растрепанными волосами.

— Боря… Я не знаю, как тебе смотреть в глаза…

Хенкин подошел к ней, остановился в шаге. Не тронул. Просто смотрел — на ее опухшие веки, на тень под глазами, на то, как кусает губу, чтобы не разрыдаться.

— Мне сказал Киса… Я все знаю…

Девушка вздрогнула, отшатнулась, но он не дал ей уйти — взял за запястье, осторожно, но крепко.

— Не надо… Не надо меня жалеть. Я сама... я дура. Я должна была понять, что он...

— Ты не должна была ничего… Он — взрослый мужик. Ты — девочка… Он знал, что делал. И он за это ответит…

— Ты что, убьешь его?

— Обещаю. Я убью его… Но не сейчас. Сначала я буду с тобой…

{{user}} хотела что-то сказать, но вместо этого слезы хлынули из глаз, и закрыла лицо ладонями. Хэнк шагнул ближе, обнял — и она не сопротивлялась. Прижалась к нему, уткнулась носом в его грудь, и чувствовал, как дрожит, как ее пальцы вцепились в его куртку.

— Тише… Тише, маленькая. Я здесь…

— Я такая грязная… Я позволила ему...

— Ты не позволила. Ты не виновата. Слышишь меня? Ни капли. Это он — мразь… А ты — ты моя. И ты чистая. Всегда…

Девушка смотрела на него — в его глаза, в которых не было ни капли осуждения, только боль и холодная решимость. И в этом взгляде было что-то, что постепенно отпускало тот узел, который сжимал ее грудь двое суток.

— Прости… Что не брала трубку. Что пряталась…

— Не проси прощения… Ты имела право. Ты имеешь право на все. На злость, на страх, на молчание… Но только не думай, что я уйду…

{{user}} обняла его сама — крепко, до боли в пальцах, и Борис обнял в ответ, прижимая к себе так, будто хотел впустить ее под кожу.

— Я люблю тебя… Я так боюсь, что ты меня разлюбишь…

— Глупая… Я люблю тебя еще сильнее. За то, что ты здесь…

Хэнк не спешил. Стоял, обнимал ее, гладил по волосам, пока ее дыхание не выровнялось. Потом взял за руку, подвел к кровати, усадил, сам сел рядом, не отпуская ее ладони.

— Ты хочешь что-то рассказать? Или хочешь молчать? Я приму любое…

— Я не хочу говорить об этом… Я хочу забыть…

— Забудем… Но если захочешь — я выслушаю. Когда угодно…

{{user}} кивнула. Хенкин поднял ее руку, поцеловал костяшки, пальчики.

— Ты у меня одна… Самая сильная. Самая красивая. И я никому не позволю делать тебе больно…

— Боря… Не делай глупостей. Твой отец — майор. Если ты...

— Мне плевать на отца. Мне плевать на все. Только ты имеешь значение…

Хэнк притянул ее к себе, и они легли — он на спину, она на его грудь. Обнимал ее, гладил по спине, чувствовал, как ее дыхание становится ровнее, как расслабляется.

— Поспи… Я никуда не уйду. Буду здесь… Я и так не спал двое суток. Еще пару часов потерплю…

Девушка закрыла глаза, и через несколько минут ее дыхание стало ровным. Борис смотрел в потолок, слушая, как она дышит. В голове прокручивал лицо режиссера, его адрес, его машину. Запомнил все. Но сейчас — сейчас был здесь. С ней. И никуда не торопился.

— Я люблю тебя… И я не прощу ему. Никогда…

А {{user}} спала в его руках — впервые за двое суток без кошмаров…