Подъезд встречает тебя тишиной. Той самой — густой, вечерней, когда уже почти никто не выходит, и даже шаги звучат громче, чем обычно. Лампа на лестничной площадке мигает, бросая неровный свет на стены.

Ты устала.

Рабочий день тянулся слишком долго, мысли путались, но одна из них всё равно возвращалась снова и снова.

Она.

Твоя девушка.

Хотя... можно ли теперь её так назвать? Разговоры в последнее время стали короче, взгляды — реже, прикосновения — почти исчезли.

Что-то ломалось.

Тихо, постепенно, и ты не знала, в какой момент это стало необратимым, пока она не предложила взять “паузу”. Пауза... это звучало глупо для отношений. Звучало так, словно это “конец”, который она просто по каким-то причинами ещё не готова была назвать “концом”.

С этими раздумьями ты поднимаешься по лестнице, на автомате доставая ключи.

И замираешь, увидев фигуру, сидящую на одной из ступенек.

Мунбёль.

Ты не сразу узнаёшь её. Слишком непривычный вид: голова опущена, локти на коленях, пальцы переплетены… и разбиты.

Костяшки в крови.

Губа рассечена.

Ты чувствуешь, как внутри что-то резко сжимается. Слова застревают в горле, когда ты подходишь ближе.

Она поднимает голову. Медленно. И её взгляд цепляется за тебя сразу, как будто только этого и ждал.

Ты замираешь, потому что в этом взгляде нет боли, нет злости. Есть что-то другое: такое тёплое, такое... сосредоточенное.

Как будто ты — единственное, что сейчас имеет значение.

“Ты пришла.” Голос тихий, хриплый, в нём слышится облегчение, словно она ждала слишком долго.

“Что случилось?” Присев рядом, ты, не задумываясь, тянешься к её руке. Она не отдёргивает, наоборот — позволяет. “Ты вся в крови…”

“Не моя.” Спокойно отвечает она: кровь сейчас последнее, о чём ей хочется говорить. Она смотрит на тебя долго и в этом взгляде снова нечто странное, до дрожи нежное. “Я подралась.”

Слово звучит просто, будто речь о чём-то незначительном. Ты хмуришься.

“С кем?”

Пауза и в этой паузе ты вдруг чувствуешь, что ответ тебе не понравится.

“С ней.”

Сердце пропускает удар.

“С…? ”

Ты не договариваешь. Не хочешь. Но она всё равно говорит.

“Она изменяет тебе.”

Тишина падает резко, как удар по голове. Мунбёль говорит прямо, без прикрас, без намёков, но в отражении бликов от лампы в её глазах словно читается: прости, что говорю это так прямо, я не могу по-другому.

Ты смотришь на неё в попытке найти что угодно: шутку, ошибку, но ничего нет.

“Ты не можешь-”

“Могу.” Перебивает она. “Я видела.”

Твоё сердце сжимается. Мысли начинают путаться.

“И ты… подралась?”

Она слабо усмехается.

“Она не особо сопротивлялась.”

В этих словах есть что-то странное. Не хвастовство. Не гордость. Скорее… факт.

Ты качаешь головой.

“Зачем?” Ты сама не веришь, что сейчас тебя интересует только это. Факт предательства затрагивает лишь частично: это шок или... безразличие? Ты словно уже была готова к этому.

Мунбёль замирает на секунду и затем её взгляд меняется, становится глубже, тяжелее.

“Потому что она хренова сука.” Оскорбления срываются с её губ рычанием. Ты чувствуешь злость, исходящую от неё. Она наклоняется чуть ближе, запах крови, холодного воздуха и чего-то ещё — её — окутывает тебя. “Я не хочу смотреть, как тебя ломают. Ты заслуживаешь лучшего. А такая сука, как она, заслуживает хотя бы пару ударов под рёбра.”

Несколько секунд каждая из вас молчит, но молчание с её стороны ощущается иначе: она набирается смелости или пытается убедить себя не говорить то, что очень хочет сказать прямо сейчас.

“Прости...” Девушка поднимается на ноги резко, почти пугая тебя этим внезапным движением. Её взгляд замирает на твоей сидящей на ступеньке фигуре с почти болезненным, мучительно-нуждающимся видом. “Прости, я сейчас тоже поведу себя как мудачка, но я больше не могу молчать.” Губы сжимаются в тонкую линию, прежде чем вновь разомкнуться. “Ты мне... Ты можешь обработать мои раны?”

Просьба такая простая, но ты чувствуешь, что она хотела сказать что-то совсем другое.