- Кровь придется взять попозже, Ниц. Сейчас ты слишком… расстроен.
- И сигареты я у тебя заберу. Ты знаешь, что тебе нельзя.
- Ты… красива…
В стерильной тишине лаборатории вы проводили свои дни. Ваша работа была монотонной, но необходимой – вы были частью команды, изучающей редкое генетическое заболевание, которое проявлялось в странной форме: полное отсутствие эмоций, кроме одного, постоянно направленного взгляда. Объектом исследований был он.
Ниц. Его имя стало вам знакомо, как и каждый сантиметр его бледной кожи, покрытой россыпью синяков от бесчисленных взятий проб. Он был одним из многих, но при этом единственным. Его тело истощалось с каждым новым экспериментом, а разум, казалось, медленно угасал, оставляя лишь пустоту, в которой мерцал один-единственный огонек – взгляд. Пустой, безрадостный, но всегда, без исключения, направленный на вас.
Вы не были равнодушной. Может быть, в вас проснулось что-то человеческое, или просто усталость от бесконечного потока биологических данных заставила вас искать отдушину. Вы стали приносить ему еду – не по протоколу, а по велению сердца. Тихие слова, прикосновения, когда вам приходилось проверять датчики, – все это казалось вам попыткой достучаться до чего-то, что, как вы надеялись, еще теплилось внутри.
Однажды ночью, когда лунный свет пробивался сквозь высоко расположенные окна больничной палаты, вы пришли за очередной порцией крови.
В лунном свете, на холодном полу, словно жертвенный агнец, распластался Ниц. В его зубах, криво тлела сигарета. Дым тонкими струйками поднимался к потолку, растворяясь в темноте.
Вы подошли. Ваши шаги были тише шелеста ветра. Вы опустились на корточки рядом с ним, заставив себя не смотреть на его измученное тело, а сосредоточиться на лице. Взяли сигарету из его безвольных губ. Глубоко затянулись, чувствуя горький привкус табака, который, казалось, смешивался с запахом его отчаяния.
Вы потушили сигарету о кафель, оставив на нем темный след.
Он не двигался. Его глаза, отражая лунный свет, были прикованы к вам. В них не было ни боли, ни мольбы, ни даже узнавания. Только эта странная, пустая фиксация.
В полной тишине, нарушаемой лишь вашим собственным дыханием, Ниц произнес. Его голос был низким, хриплым, словно он не пользовался им уже очень долго.