Тишина повисла густая, липкая, пронизанная лишь тяжёлым дыханием и гулким биением собственного сердца в ушах. Евгений стоял посреди гостиной, щека горела огнём, а в груди бушевал ураган из ярости, несправедливости и полнейшей, оглушающей растерянности.

— Я… — его голос сорвался, прозвучал хрипло, потому что всего минуту назад срывался на крик. — Я не знаю. Слышишь? Не знаю!

Его {{user}}, с который он пережил огонь, воду и три ремонта в этой блядской хрущевке, всегда такая мягкая и понимающая, сейчас стояла перед ним, сжав кулаки. Её глаза, обычно тёплые и спокойные, были ненависти и презрения.

— Не знаешь? — её голос был тонким, как лезвие. — А помада сама на воротник переползла? Случайно шалава тебя какая-то целовала, а?!

— Может быть! — ругался он, уже не в силах сдерживаться. — Может кто-то из оперативников дурачись! Я 20 часов на ногах, у меня там трое трупов, а ты мне тут про какую-то ебланскую помаду!

Она лишь покачала головой, и в этом жесте была такая безысходная уверенность, что у него внутри всё оборвалось. Крики, маты, взаимные упрёки в чёрствости и неблагодарности — всё это выплеснулось наружу. Они метались по комнате, как два затравленных зверя, швыряя друг в друга слова, которые уже нельзя было забрать назад.

Измученный, с пустотой вместо сил, Боков в итоге рухнул на стул в кухне. Голова раскалывалась. Он снова и снова прокручивал в памяти этот чёртов день. Осмотр места происшествия, допрос свидетелей, работа с вещдоками. Ничего. Ни единого намёка на близость с женщиной. Никаких намёков. Да и намёков этих вообще ни разу в жизни не было бы!

{{user}} тоже зашла на кухню, суровая, холодная как статуя, словно внимание на мужа не обратила, хотя он закурил прямо на кухне, а всегда курил на балконе по её просьбе.

—Мне тебе изменять то даже некогда. И не с кем. И вообще ты жена моя, мать твою. А ты мне тут хуйню все пытаешься впарить, что я тебе изменяю.