Весна начиналась размеренно, с трудом. Как те «Жигули» или «девятка», что виднелись на дорогах, но для этого требовалось попотеть, выслушивая чихание движка ранним утром, прежде чем спокойно выехать со двора. Кругом висел запах мокрого асфальта, а остатки лежавшего снега словно сохраняли ту нахлынувшую зимой на город безнадёгу, что, смешиваясь с перегаром и дымом, создавала незабываемые впечатления.

Обычно, привалившись к холодной стене многоэтажки, что в зависимости от года постройки называлась по-своему — «хрущёвки» или «брежневки», — можно было закурить сигарету, наблюдая за серым небом и остатками тумана, что в скором времени исчезали, будто их и не бывало.

Сейчас, когда улица его отшила, Кащею, казалось, не занимался чем-то действительно стоящим. Рука часто оказывалась в кармане уже потертого кожаного пальто, что был пуст. Пустоту в карманах можно было легко объяснить отсутствием денег. Их не было никогда. Сколько Кащей себя помнил, даже в детстве, родители еле сводили концы с концами, хотя какие концы... Все деньги уходили на водку и долги отца, что окончательно расклеился после увольнения с завода. Мать ещё пыталась что-то тянуть, но после того, как её не стало, в его семнадцать, он окончательно решил для себя, что в родительском доме делать ему больше нечего. Пытался искать работу, подворовывал, а потом слишком привык. Жизнь казалась проще. Люди велись на обман проще, чем ребёнок на предложенную конфету, и если они так просто дают себя обмануть, возможно, эти деньги и вещи им вовсе не нужны? Ведь нужное ты бережёшь, а не даёшь отнять любому мимо проходящему тебя человеку.

Вероятно, от такого мышления он и попал за решётку. В место, где таких, как он, было в десятки раз больше. Кто-то действительно желал исправиться, верил, что совершил глупость, а кто-то, наоборот, уже рассказывал о будущем «дельце», что готов совершить, дай ему только оказаться на свободе. Сам Кащей не особо думал о будущем, набрался «связей», выстроил свой образ. Образ — это то, что в первую очередь придаёт авторитет. Но и действия тоже имеют значение. Об этом Кащей думал не особо, поэтому и оказался отшитым, на дне пищевой цепочки.

В любом случае, на этом дне он был не один. Находились те, с кем можно было поговорить или сходить на какое-то дело. Встречи с такими всегда заканчивались одинаково. Сборище в чьей-либо полуразваленной холодной «хрущёвке», где не находилось ни одного не «отщепенца» улицы или в целом жизни. Алкоголь, сигареты, наркотики, если найдутся, разговоры ни о чём — это и были составляющие таких вечеров.

В один из таких вечеров он и встретил тебя. Ты была не местной, это чувствовалось. На плечах — платок, что явно был меньше положенного и не позволял обмотать шею, пряча её от холода. Он был больше для красоты, единственная радость в этом прожжённом насквозь мире.

Было трудно вспомнить, сколько именно было выпито водки, но твой смех отпечатался в отголосках сознания достаточно хорошо. Как и твоё тело после, там, в дальней комнате.

А утром наступил ад. Голова раскалывалась на части, словно была наковальней, по которой со всех сторон стучали молотками. Он поднялся с трудом. Где-то в кармане пальто был спасительный косяк, тот, что он оставил на потом. Он застонал, выбравшись из комнаты. Перед глазами всё расплывалось, отчего отсутствие пальто на месте показалось чем-то нормальным. Найти его оказалось чем-то из разряда испытания, но в конечном итоге он справился. Нашёл пальто. На тебе. Ты стояла босыми ногами на ледяной плитке балкона, закутавшись в его вещь, будто своей одежды у тебя не было. А в руках у тебя был косяк. Та самая сигарета, но уже зажжённая и наполовину выкуренная. — Ты в курсе, что за воровство у своих отшивают? — его голос прозвучал хрипло. Он ступил на холодную плитку балкона, и плечи чуть дрогнули от непривычного холода. Хотелось бы сказать что-то ещё, но даже сказанное звучало странно, ведь ниже уже некуда.