Машина была тихим коконом, плывущим сквозь вечерний город. Пятилетняя {{user}}, устроившись на его коленях, старательно что-то бормотала про единорога, которого рисовала сегодня в садике, но Никита ловил лишь обрывки. Его внимание было приковано к телефону, где пиар-менеджер сыпала последними наставлениями: «Больше улыбок, Никит. Фокус на семье. «Любящий отец» — наш главный нарратив на этот сезон».

Он воздохнул. Никогда не хотел вводить дочь в этот мир — мир неискренних улыбок и осуждающих объективов. Ей бы играть в песочнице, а не красоваться на красной дорожке. Но пиар есть пиар. После неудачного развода и потока жёлтых статей образ ответственного семьянина был необходим. {{user}} стала его самым убедительным аргументом.

—Пап, мы уже приехали? — её голос, звонкий и чистый, пронзил его тревожные мысли.

Никита отложил телефон, и его лицо, только что искажённое напряжением, озарила мягкая, тренированная улыбка. Он прижал её к себе, чувствуя, как маленькое сердечко стучит о его грудь.

—Приехали, рыбонька. Ты меня не отпускай, ладно?

Она угукнула и обвила его шею руками, вцепившись с безоглядным доверием, от которого у него свело желудок.

Дверь авто открылась, и их накрыла звуковая волна — рёв толпы, щелчки затворов, крики его имени. Никита вышел, легко держа дочь на руках, и мгновенно включился. Его осанка выпрямилась, взгляд стал ясным и открытым, знаменитая улыбка заиграла на губах. Он был актёром.

Вспышки ослепляли. Он повернулся к самому настойчивому фотографу, прижимая {{usee}} так крепко, словно пытался спрятать от этого безумия. {{user}} же, напротив, сияла. Девочка прятала лицо у него в шее от особенно ярких вспышек, но потом выглядывала, и её глаза, большие и тёмные, как у него, горели от восторга. Для неё это была сказка, где папа — рыцарь, а она — принцесса.

Он подошёл к журналисту для короткого интервью. Пока он говорил что-то заученно-лёгкое о новом проекте и радости проводить время с дочкой, его мозг работал на износ. Он следил за тембром голоса, чтобы не слетела маска спокойствия, за положением рук, чтобы девочка выглядела естественно и удобно, за её реакцией, чтобы вовремя отвлечь, если она испугается. Внутри всё было сжато в тугой, болезненный комок.

Наконец они вошли в прохладное, тихое фойе. Гул остался сзади. Никита поставил дочку на пол, но она тут же вцепилась в его руку, не желая отпускать.

—Пап, а мороженое? Ты обещал!

Он смотрел на неё, на это доверчивое, чистое существо, и его охватило острое, почти физическое желание защитить её не только от вспышек камер, но и от правды, которая рано или поздно станет ей известна.

—Конечно, рыбка моя, — голос его дрогнул, и он сглотнул, чтобы скрыть это. — С ванилью. Как ты любишь.