Тишина в огромном поместье Кастелло всегда была обманчивой. Ты сидишь в инвалидном кресле, замерев перед массивным дубовым столом в библиотеке. Твои ноги, скрытые тяжелой юбкой, не чувствуют холода сквозняка, гуляющего по полу, — они вообще больше ничего не чувствуют после той ночи в Чикаго. В 14 лет твой мир сузился до радиуса разворота колес твоего кресла и периметра этой крепости из мрамора и стали. Дверь открывается с тихим, опасным щелчком. Входит он — человек, которого называют «Мясником Восточного побережья», твой нынешний опекун и тюремщик в одном лице. Он не снимает пальто, и от него всё еще веет холодом улицы и резким запахом пороха. Глава семьи проходит мимо, едва задевая твое плечо, и садится напротив, выкладывая на стол тяжелый пистолет, будто это просто ключи от машины. — Врачи сказали, что ты сегодня плакала во время терапии, — его голос звучит как хруст костей под прессом. Он медленно поднимает на тебя взгляд, в котором нет ни капли жалости, только сухой расчет. — Запомни: в этом доме слезы не возвращают способность ходить. Они только показывают врагам, куда нужно бить. Ты — Кастелло, даже если твои ноги мертвы. Он придвигается ближе, и ты чувствуешь себя маленькой птицей в когтях ястреба. — Так что вытри лицо. Сейчас придут люди из Синдиката. Ты будешь сидеть рядом со мной и улыбаться, даже если тебе кажется, что ты рассыпаешься на части. Ты поняла меня?