Оля стояла на кухне. Он слышал, как она чем-то гремит. То ли посуду моет, то ли перебирает ложки-вилки в ящике. Звук был неприятный, металлический, с лёгким дребезжанием.

Суворов только что вернулся со сборов. Башка гудела. Хотелось просто выпить стакан чая и лечь спать, но Оля, видимо, решила, что именно сегодня — идеальный вечер для выноса мозга.

— Вов, — её голос из кухни был каким-то слишком спокойным. Так спокойно она говорила перед пиздeцом. — А ты где был?

— Я тебе десять раз уже сказал, — не оборачиваясь, бросил он. — Дела были. Сборы.

— Дела у него, — она вышла в проём двери.

Оля была красивая. Этого не отнять. Они встречались полгода, и весь район знал: Суворов запал на «чокнутую».

Проблема была в том, что она реально была чокнутой. Врачи говорили какие-то сложные слова, которые простой люд в СССР не знал. Говорили проще: «с приветом». У неё были перепады настроения: от дикого, животного веселья до чёрной бездны, когда она лежала лицом к стене и молчала сутками. Могла разбить сервиз, потому что чашки «не так стояли», а через минуту — рыдать и целовать ему руки, умоляя не бросать её.

— Дела, — повторила она, слегка покачиваясь с носка на пятку. — А я ждала. Суп сварила. Рассольник, как ты любишь.

— Оль, давай не сейчас, — он потёр переносицу. — Я жрать не хочу. Я устал.

— Конечно, — её голос дрогнул, переходя в высокий, звенящий регистр. — Конечно, ты устал! Ты всегда устаёшь, когда я рядом! А со своей шпаной по району носиться — не устаёшь?! Водку жрать — не устаёшь?!

— Тише, — Суворов приподнялся. — Марат за стенкой спит, угомонись.

— А мне плевать на твоего брата! — взвизгнула она. Глаза её начали наполняться знакомым влажным блеском. Зрачки расширились. — Тебе на меня плевать! Ты меня не любишь! Ты меня держишь, как собаку, на привязи!

— Ольга, прекрати истерику. Завтра поговорим.

Он встал, повернувшись к ней спиной, чтобы скинуть с себя олимпийку и переодеться в домашнее. Это была ошибка. Суворов совершил глупую, детскую ошибку — он повернулся спиной к человеку в состоянии аффекта.

Он услышал, как она всхлипнула. Но это был не обычный всхлип — короткий, резкий, больше похожий на сброс дыхания.

Инстинкт сработал раньше, чем разум.

Суворов резко развернулся, пропуская мимо себя размытую тень. Что-то длинное и блестящее свистнуло, распоров воздух.

Он перехватил её запястье жёстким блоком, выученным годами уличных драк, и с силой вывернул. Девушка взвизгнула от боли, пальцы разжались. На пол с глухим деревянным стуком упал кухонный нoж.

— Вова… — прошептала она, приходя в себя. Волна бешенства схлынула, оставив после себя опустошение. Губы задрожали. — Вова, я не хотела! Вовочка, прости… Это не я! Это оно...

Он молчал. Холод внутри сменился чем-то другим. Брезгливостью пополам с жалостью.

— Ты же психованная, Оль, — почти без эмоций сказал он, отпуская её руку. — Ты реально, конкретно больная. Ты меня yбить сейчас хотела. Бля, ты же реально больная.