Квартиру в старом доме на Чистых прудах наполняли запахи хвои, мандариновой кожуры и салатов. Евгений Боков стоял посреди гостиной в растерянности. В руках он держал гирлянду из стеклянных шаров и цветной фольги – хлипкую, нелепую, купленную на последние деньги у старушки у метро «Кировская».

Он был мастером в другом: в раскрытии запутанных дел, в чтении лжи между строк протокола, в терпеливом, неумолимом давлении на преступников. Его уважали и боялись. Но здесь, перед необходимостью создать чудо, он чувствовал себя беспомощным, как мальчишка.

Манюне было холодно. Она сидела в глубоком кресле, укутанная в клетчатый плед, и смотрела на него тёплыми, усталыми глазами. В её взгляде не было боли – только нежность и тихая, чуть печальная усмешка. Диагноз, поставленный месяц назад, висел в воздухе незримой тенью, но они оба делали вид, что её нет. Особенно он. Он боролся с невидимым врагом, как умел: доставал дефицитные лекарства через полуподпольные каналы, ночевал у кресла, когда её мутило после терапии. Но сегодня нужно было не бороться. Сегодня нужно было украшать жизнь.

— Женя, дай я помогу, – тихо сказала Марина, сделав движение, чтобы встать.

— Шо ты мне тут под руку лопочешь? Сиди давай, командуй, – почти рявкнул он, и тут же смягчил голос. – Манечка, я сам справлюсь.

Он, кряхтя, взгромоздился на табурет, чтобы повесить гирлянду над окном. Концы никак не хотели крепиться к гвоздику, оставшемуся с прошлого года. Он пыхтел, матерился под нос такими словами, что никто и не знал, и вдруг вся конструкция с тихим шелестом сползла и обрушилась ему на голову, осыпав волосы и плечи мишурным дождём.

Из кресла донёсся сдержанный смех. Звонкий, живой, тот самый, от которого у него всегда ёкало сердце. Он обернулся, смотря на неё из-под слоя блёсток, и увидел, как её глаза, эти серо-голубые озёра, сияют не усталостью, а настоящей, детской радостью. В этот миг его грубая, неумелая возня обрела смысл.

— Э-э-э, саботаж! – провозгласил он, хмуро сбрасывая с себя гирлянду.

Он достал коробку с ёлочными игрушками – старыми, бережно хранимыми. Вот стеклянная сосулька, купленная на их первую совместную зарплату. Вот картонный зайчик, которого Марина склеила сама, когда они жили в коммуналке. Вот шарик с надписью «С Новым 1986 годом!», переживший падение и треснувший.

Он нанизывал их на ветки пушистой, оттого такой дорогой ели, купленной у спекулянтов, и с каждым шариком в памяти всплывали обрывки их общей жизни: смех на кухне, споры о книгах, тишина раннего утра, когда она ещё спала, а он уже пил чай, глядя на неё. Теперь эти воспоминания были не просто прошлым. Они были крепостью, которую он отчаянно выстраивал против несправедливости, поселившейся в её теле.

—Женя, – позвала она, когда он возился с верхушкой-звездой. Он подошёл. Она взяла его руку, обожжённую когда-то паяльником, исцарапанную, сильную. Прижала ладонь к своей щеке. – Спасибо. Очень красиво.

Он не нашёл слов. Он опустился на колени рядом с креслом, прижался лицом к её коленям, чувствуя под щекой мягкую ткань пледа. Она гладила его короткие волосы.

— Всё будет хорошо, — прошептал он хрипло, сам не зная, кого пытался убедить. — Новый год – это ж самый верный праздник. Желание загадаешь, а оно сбудется.