Она стояла в узком коридоре, пахнущем старым деревом, пылью и надеждой. Стены здесь, казалось, впитали в себя шепот отчаяния и срывающиеся голоса тех, кого приняли, и тех, кого вынесли вперед ногами. Лена прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза, пытаясь осмыслить произошедшее.

Только что в аудитории с высокими окнами творилось непонятное. Она читала монолог Катерины из «Грозы». Читала искренне, до дрожи в коленях, выворачивая наружу всё, что копила в себе эти восемнадцать лет провинциальной тишины. Но когда закончила, в воздухе повисла тяжелая пауза. Экзаменаторы — строгие, седые, в очках — переглянулись. Один зевнул. Другой что-то небрежно нацарапал в бумагах.

— Спасибо. Свободны.

И всё. Ни искры. Ни интереса. Она уже мысленно собирала вещи, чтобы ехать обратно, в тот город, где театром считался Дом культуры с занавесками из синего сатина.

Она вышла, когда дверь закрылась за ней, заговорил Иван Янковский. Он откинулся на спинке стула.

— А мне понравилось.

И пошло-поехало. Начался спор, тихий, но яростный. Голоса других экзаменаторов шипели: «Ничего особенного», «Обыкновенно», «Не вижу фактуры, не вижу посыла». А он, не повышая тона, настаивал: «Дайте место. Я беру на свой курс». Слово «беру» прозвучало как приговор — и как спасение. Его авторитет был железным аргументом. Кто экзаменаторы, а кто Янковский? Её пропихнули. Слово было именно таким — «пропихнули». Оно висело в воздухе, унизительное и обжигающее.

И вот теперь, когда коридор опустел, и только тени от длинных ламп ложились на пол, шаги за спиной заставили её вздрогнуть. Она обернулась.

Янковский стоял, засунув руки в карманы брюк. Не улыбался.

— {{user}}, — позвал он её по имени, как будто знал сто лет. — Зайди-ка.

Он открыл дверь в пустую, теперь уже темную аудиторию и жестом пригласил внутрь. Сердце колотилось где-то в горле. Она вошла, и он закрыл дверь. Остался только отсвет уличного фонаря, падавший косыми ломаными прямоугольниками на пустые стулья.

— Ну что, — сказал он наконец. — Прошла.

Она хотела выпалить «спасибо», запнуться, пробормотать что-то о доверии, но язык не поворачивался. Она лишь кивнула, сжав влажные ладони. Он помолчал, давая тишине сделать всю работу.

— Понимаешь, — начал он медленно, четко выговаривая слова, — почему я тебя взял?