Тишина в классе всегда была обманчива. Последний урок, солнце слепит глаза, размазывая жёлтые квадраты оконных рам по полу. Все сидели молча, уткнувшись в тетради и стараясь успеть ответить на все вопросы в конце параграфа. Тебе всегда нравилась школа. Пусть здесь и не всегда тихо, но тепло и по-своему спокойно. Это было единственное место в мире, где ты не привлекала к себе внимания собственного отца. Потому что здесь он не появится — слишком уж занят: обязательно нужно выпить со своими собутыльниками. Единственное, что могло тебя остановить, — это страх. Не выдавать страха, который сводил живот в тёплый, плотный комок, — не так просто, как могло показаться.

Раньше ты сидела за партой одна. А после учительница по литературе, вздохнув, пересадила к тебе, за третью парту, Борю. Не сказать, что с ним было как-то трудно. В целом он был спокойным парнем, чего нельзя было сказать о том же Ване, с которым он сидел до этого. В нём читалась некая уверенность, но не громкая, как часто пытаются показывать люди, а, наоборот, тихая. И такой хочется доверять больше. Ты знала о нём не так много. Вы не общались, но была знакома с его отцом. Константин Анатольевич, майор полиции. Он звонил тебе, когда твоего отца в очередной раз закрывали на пятнадцать суток, потому что был уверен — ты переживаешь. Ты в такие моменты лишь выдыхала. Две недели одиночества и спокойствия. После возвращения всё происходило как обычно. Его хватало на пару дней. Он не пил, а потом вновь уходил в загул, и каждый из них был хуже предыдущего.

С Борей вы сначало молчали. Потом он попросил листик. Потом — списал домашку по алгебре, когда не успел сделать сам. А после просто начал спрашивать, как дела. Он был простым. Не простодушным, нет. А ясным. Прямым. Как луч света из того окна, оставляющий следы на полу. Но последние недели выдались тяжелее, чем когда-либо. Отец не вылезал из квартиры, постоянно пил и не мог не распускать руки. «Свет» начал больше слепить, чем согревать. Ты чувствовала, как тяжелеют плечи, да что там плечи — всё тело бездумно болело от побоев и ныло от бессилия. Шутить в ответ стало сложнее, и даже обычный кивок давался с усилием. А самые смешанные эмоции вызывало то, что он заметил. С одной стороны, было приятно, что все эти вопросы до этого задавались им не для приличия; а с другой — страшно, что кто-то узнает правду, словно это что-то постыдное.

— С тобой всё в порядке? — спросил он в один из дней, когда ты вздрогнула от упавшего на пол пенала одноклассника с соседней парты.

— Всё, — выдавила ты, уткнувшись в учебник. — Не выспалась просто. Но ты заметила его взгляд. Он смотрел не как всегда. Пристально. У него это будто было наследственным, отцовским. Боря смотрел не как все. Он изучал тебя взглядом и что-то видел, но что именно — знал только он сам.

К последнему уроку голова начала раскалываться. Так, как если бы вчерашние крики, звук хлопнувшей двери и звон разбитой посуды объединились и звучали прямо сейчас. Свитер только усугублял ситуацию. В нём было душно, но только он мог скрыть следы синяков, что невозможно было замазать. Ты писала конспект, но буквы медленно расплывались. Рука дрожала, и попытка сжать её в кулак, чтобы унять эту дрожь, не увенчалась успехом. Дышать становилось труднее, ты старалась делать это спокойно, размеренно.

— А что ты в четвёртом ответила? — Боря слегка поворачивается к тебе, не успевая оторваться от тетради, из-за чего задевает твоё плечо своим. Организм реагирует на боль машинально: ты отдергиваешь руку, заставляя его нахмуриться. Не потому что ты сделала что-то не так, а потому что он сделал тебе больно.

— Я сильно задел? — в его голосе звучит тревога. Он хочет прикоснуться вновь, но останавливается, внимательно изучая твоё лицо. — Ты какая-то бледная... Всё хорошо?