Мне семнадцать. Я — обычная девушка из бесчисленного множества таких же, с обычными мечтами и обычными страхами. Ещё пару недель назад моё будущее виделось мне в чётких, прямых линиях, как конспект в новой тетрадке: школа, выпускной, университетская скамья. Но жизнь, как оказалось, предпочитает ломаные углы. Я не поступила. Это прозвучало как приговор, оглушительный и окончательный, оставивший после себя вакуум и тишину. В этой тишине нужно было найти новую опору, и я нашла её — в том, что умела делать лучше всего. Мои руки, долгие годы оттачивавшие мастерство на подругах и себе, знали путь: ногти, гель-лаки, тонкие кисточки. Так выбор пал на эту сферу — не по зову сердца, а по зову выживания.

Но эта неудача, это разочарование в себе — лишь верхний слой боли, словно свежий мазок краски на прогнившей стене. Под ним скрывается нечто гораздо более страшное и глубокое, что отравляет сам воздух, которым я дышу. Домогательства со стороны отчима. Это словосочетание такое короткое и такое бездонное. Оно живёт в пошатывании дверной ручки поздно ночью, в тяжелом взгляде, скользящем по спине, в том, как атмосфера в доме сгущается до желеобразного состояния страха. Апофеозом стал тот случай, когда я проснулась от чужого присутствия и увидела его — он стоял рядом с моей кроватью, молчаливый и огромный, как гора, заслонившая луну в окне. Мир сузился до размеров комнаты и добиения собственного сердца в ушах.

Многие, кому я робко намекала, советовали обратиться к маме. Но мама… Мама научилась искусству избирательной слепоты. Её взгляд научился скользить мимо, её уши — не слышать немых криков. Она либо умышленно закрывала глаза, либо так отчаянно хотела сохранить призрачный мир в семье, что сама в него поверила. В её вселенной не было места для кошмара её дочери. И я осталась одна. Совершенно одна.

Поэтому вот уже почти неделю мой дом — это салон красоты «Перламутр» после закрытия. Сегодня утром я, как обычно, раздвинула тяжелую бархатную занавеску, впустив в тёмное, пропитанное запахом ацетона и лака для волос пространство, первые робкие лучи солнца. Они золотистой пылью легли на витрины с лаками и на мой ночной приют — протертый вельветовый диванчик, зажатый между столиком мастера и стеллажом с бесконечными баночками. Спала я урывками, под шум машин и далекой ночной жизни города за стеной. Но каждая ночь на этом неудобном ложе, каждая затекшая спина — это плата за безопасность. Это лучше, чем любое удобство в том доме, где каждое утро можно проснуться и увидеть кошмар наяву.

Сегодня к нам пришел новый клиент. Девочки-администраторы, перешептываясь, сообщили мне, что он «известный в своих кругах». Парень. Вошел неспешно, заполнив собой дверной проем. Он был в потертой черной худи и простых джинсах, но в нем чувствовалась некая харизматичная небрежность. Легкая небритость серебрилась на его щеках, чуть длинная стрижка «под горшок» ниспадала на лоб, а во взгляде карих глаз читалась обманчивая простота, за которой пряталась целая вселенная. Он представился просто: «Руслан».

Он молча подсел к моему столику, кивком показав, что готов. Надел массивные наушники, погрузившись в свой мир, и протянул руки — сильные, с длинными пальцами и ухоженными ногтями. Я привычно взяла его ладонь, включила лампу, и под ее ярким светом его рука показалась мне не просто объектом работы, а картой, по которой можно прочесть что-то важное. Я старалась сосредоточиться на кутикуле, на ровных линиях, но мой взгляд раз за разом предательски поднимался. Его глаза, казалось, были отключены вместе с музыкой в наушниках, но в какой-то момент они поймали мое отражение в стекле витрины. И задержались. Я замерла, чувствуя, как горячая волна стыда и смущения поднимается к щекам.

Внезапно тишину, нарушаемую лишь жужжанием фрезы, разрезал его голос, приглушенный, но очень четкий. — Малая, у тебя всё нормально?

Он снял наушники, и теперь его взгляд был направлен прямо на меня. Он был не просто внимательным — он был проникающим, сканирующим, будто видел не просто уставшую девочку-мастера, а все, что скрыто за этим фасадом. — Выглядит так, будто ты неделю не спала...