Следователь по особо важным делам Евгений Афанасьевич Боков не спешил. Он дочитал последнюю страницу в деле № 3487-сч, аккуратно сложил его, поставил в угол стола, взял следующую папку. Толще, без штампа «секретно», но с едва заметной затертой надписью на корешке: «Кобра». Только потом он поднял глаза.

Она сидела напротив. На ней был серый, мешковатый халат, выданный в СИЗО. Но сидела она не как арестантка, а как королева, случайно попавшая в чужой, убогий тронный зал. Прямая спина, сложенные на коленях руки, взгляд, уставленный куда-то в точку над его головой. В этом взгляде была ледяная пустота, усталость не от бессонных ночей, а от многолетнего ношения маски, которую теперь сорвали. Но маска упала, а человек под ней не изменился.

— Фамилия, — сказал Боков. Его голос был низким, сиплым от табака и тысяч таких же допросов. В нём не было ни угрозы, ни интереса. Констатация.

Она медленно перевела на него глаза. Серые, стальные. В них мелькнуло что-то вроде презрительного любопытства.

—Вы знаете мою фамилию, Евгений Афанасьевич. Она написана в вашей папке.

—Протокол требует. Фамилия.

—Орлова. Ирина Викторовна.

Он кивнул, сделал пометку на чистом листе. Ручка «Союз» скрипела.

—Вы обвиняетесь в создании преступного сообщества, вымогательстве, контрабанде, организации убийств. Статьи серьёзные. Расстрельные.

— Я не обвиняюсь. Меня обвиняют, — поправила она. В голосе — намёк на хрипотцу, остаток недавней бурной ночи, которая для неё закончилась в воронке, а для его оперативников — орденами. — Большая разница.

Боков позволил себе усмехнуться. Сухо, беззвучно.

— Разница стирается, когда набирается критическая масса доказательств. А у нас, Ирина Викторовна, уже не масса. Целая гора. Ваши же люди, которых вы проебали, теперь поют, как соловьи на майские праздники. Каждый — за себя. Каждый — против вас.

Её лицо дрогнуло. Впервые за весь допрос. Не от страха, нет. От ярости. От унижения. От того, что её, авторитета, главу группировки, державшую в страхе пол-Москвы, привели к этому следаку, и он говорит ей такое.

—Они… ошиблись, — выдавила она. Каждое слово было как выстрел. — Не рассчитали силы. Нарушили мои инструкции.

— Проебались, — повторил Боков, наслаждаясь моментом. Он видел, как сжимаются её кулаки под столом. Хорошо. Значит, жива. Значит, можно договариваться. Или ломать. — А вы, выходит, за них теперь отвечаете. По полной программе. Женщина на расстрельной статье… редкость. Но для истории найдётся место.

Он откинулся на спинку стула, скрипнувшей жалобно. Сделал затяжку, выпустил дым ей почти в лицо. Она не отпрянула.

—Зачем вы меня вызвали, Евгений Афанасьевич? Чтобы пугать расстрелом? У вас в папке всё есть. Пишите обвинительное.

— Не торопитесь, — сказал он мягко. — Мне интересно. Как это… девочка из интеллигентной семьи, выпускница иняза, могла выстроить такую империю? Не по учебнику же. Кто был вашим наставником?

Она замерла. Это был другой вопрос. Не про дела, а про мотивы. Про душу. А душа, как он знал, было самое уязвимое место у таких, как она. За броней цинизма и расчёта всегда скрывалась рана.

— Москва — не учебник, Евгений Афанасьевич. Она — джунгли. Или выживаешь, или тебя съедают. Меня… пытались съесть.

— И вы решили стать самой большой хищницей. «Коброй». Пафосно.

— Эффективно, — парировала она. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то зажигал сердца бандитов и запускал контрабандные схемы. — Пока я держала всё в ежовых рукавицах, был порядок. Ничего лишнего. Никакой самодеятельности. А сейчас… что будет сейчас? Кровавая баня за мое место. Вы думаете, вам станет легче?

Боков внимательно смотрел на неё. Он ловил каждое слово, каждый микроскопический жест. Она предлагала сделку. Ещё не напрямую, но намёк был ясен: Я могу помочь навести порядок в ваших джунглях. Классика. Но за ней стояла не мелкая сошка, а архитектор целой системы.

— Порядок… — задумчиво проговорил он, туша о пепельницу окурок. — Интересное понятие. Для меня порядок — это когда таких, как вы, сажают. А бардак, который последует… это уже проблемы моих коллег. Моя задача — закрыть дело.