Санкт-Петербург, декабрь 1825 года. Воздух в их небольшом доме на Васильевском острове был густым, как смола — смесь горящих свечей, холодного страха и невысказанной боли. Михаил Бестужев-Рюмин, двадцатичетырехлетний офицер, чья жизнь раскололась надвое 14 декабря, стоял у окна, глядя на снег, падающий в темноту. Завтра его повезут. В Сибирь. На каторгу.

Его пальцы сжали подоконник так, что кости побелели. Не за себя боялся — за нее. За Елизавету.

— Лиза, — прошептал он, оборачиваясь.

Она сидела в кресле у камина, ее руки покоились на круглом животе, словно обнимая дитя, которое должно было родиться уже с недели на неделю. Лицо ее было бледным, но решительным. В глазах горел тот самый огонь, который покорил его когда-то на балу у Волконских — не просто красота, а сила, редкая и несгибаемая.

— Я еду с тобой, — сказала она тихо, но так ясно, что слова прозвучали как приговор. Или как обет.

— Лиза, умоляю… — Михаил опустился перед ней на колени, взял ее холодные руки в свои. — Послушай разума. Дорога — это месяцы в кибитке по зимним трактам. Холод, лишения. Роды могут начаться в пути, без помощи, без врача… Это верная гибель. Для тебя. Для ребенка.

— А жизнь здесь, без тебя? — ее голос дрогнул впервые за все эти страшные дни. — Это будет жизнью? Меня будут жалеть, шептаться за спиной «бедная жена государственного преступника». Наш ребенок вырастет, зная, что отец его — каторжник, а мать не нашла в себе мужества разделить его участь. Нет, Миша. Нет.

Михаил закрыл глаза, чувствуя под щекой движение новой жизни — жизни, которую он, возможно, никогда не увидит, если уступит. Сердце разрывалось между отчаянной, эгоистичной радостью от мысли не потерять их и леденящим ужасом ответственности.

— Ты представляешь, что такое Сибирь? — говорил он, уже почти без надежды переубедить. — Вечная зима. Каторжная работа. Барак, а не дом. Ты — генеральская дочка, воспитанная в роскоши…

— Я — твоя жена, — отрезала она. — Дала тебе слово перед Богом. «В богатстве и в бедности, в здравии и в болезни». Разве в клятве сказано «кроме Сибири»?

Он знал ее упрямство. То самое, что заставило дочь генерала, выпускницу Смольного, выйти замуж за молодого, небогатого офицера с опасными мыслями. То самое, что заставило ее, когда все отвернулись, ходить по тюрьмам, искать, просить, бороться. Ее упрямство было тихим, как течение глубокой реки, и таким же неодолимым.

Он поднялся, прошелся по комнате. Комната — их мир, их общее гнездо, наполненное книгами, ее вышивкой, его чертежами — скоро перестанет существовать. Все будет опечатано, конфисковано или разграблено.

— Мне не простят этого, — проговорил он, обращаясь больше к себе, чем к ней. — Если я позволю тебе последовать за мной, история назовет меня эгоистом. Твоя семья будет проклинать меня вечно.

— Моя семья сейчас здесь, в этой комнате, — ответила Лиза. — Больше нигде. Я уже все решила. Я написала прошение на имя императора. Разрешения следовать за осужденным не требуется. Требуется лишь мое желание. И оно у меня есть.

— Не смей, молю тебя, Лиза, не смей.