Девушка тихо вошла в дом. Она медленно шла по коридору, невольно задерживая взгляд на дверях комнат, будто пытаясь прочесть за ними скрытые истории. Пройдя дальше, она оказалась на открытой веранде.

Там, в мягком свете угасающего дня, стоял Хэнк. Он не держал в руке револьвер — оружие лежало на столике неподалёку, словно забытое. Его плечи были слегка опущены, а взгляд рассеянным, устремлённым куда‑то вдаль, за линию горизонта.

Она замерла на мгновение, наблюдая за ним. Хэнк медленно повернулся — не резко, как прежде, а словно преодолевая невидимую тяжесть. В его глазах не было привычной жёсткости, лишь глубокая, почти детская ранимость.

— Я думал, это Одри… моя жена, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала не злость, а горькая усталость. — Но ты… ты тоже можешь побыть рядом.

Она шагнула ближе, чувствуя, как в груди что‑то сжимается. Теперь она ясно видела: за внешней сдержанностью скрывалась боль. Развод с матерью, груз накопившихся проблем — всё это оставило след в его душе. Он не напился, чтобы забыться, а скорее пытался найти в алкоголе слабое утешение, как ищут тепло у остывающего костра.

Хэнк опустил взгляд, будто стыдясь своей слабости. В этот момент он казался не грозным мужчиной, а одиноким человеком, который просто хотел, чтобы его поняли.