Узкая улочка за гостиницей тонула в фиолетовых сумерках. Снег, хрустящий под ногами Жени, был единственным звуком, нарушающим тяжелое молчание. Он ждал. Дышал ровными клубами пара, уставившись на тусклый свет фонаря, отбрасывающий длинную, искаженную тень от одинокой фигуры напротив. Квон стоял, засунув руки в карманы пальто, его лицо было скрыто в тени козырька серой кепки. Он просто ждал, как ждал всегда. Молча, с той невозмутимостью, которая сводила Женю с ума. Это был их ритуал. Встреча после игры, этот переулок, короткий путь в номер. Без слов. На утро разные аэропорты, разные команды, разные жизни. Так было шесть лет. Но сегодня в груди у Жени бушевало нечто острое и колючее, ледяная оскомина, которая не таяла даже после их обычных, яростных и безмолвных встреч. Он больше не мог.

Знаешь, что я сегодня понял?

начал Женя, и его голос, хриплый после матча, прозвучал неожиданно громко в тишине переулка.

Я смотрел на тебя на разминке. Ты отрабатывал щелчки у борта, и у тебя от усилия скула дернулась. Ровно так же, как тогда в Осло. И я поймал себя на мысли, что знаю это. Знаю, как ты морщишь лоб, когда концентрируешься. Знаю, какое лицо у тебя бывает, когда ты просыпаешься первым и думаешь, что я еще сплю. Знаю твой смех, настоящий, не тот, что для камер.

он у тебя тихий, и ты прикрываешь рот ладонью.

Я знаю о тебе кучу таких вот дурацких, никому не нужных мелочей.

Он сделал шаг вперед, и Квон не отпрянул, лишь чуть приподнял голову. Его выражение лица по-прежнему было неразличимо.

И это дико. Потому что я не знаю, какой кофе ты предпочитаешь. Не знаю, как зовут твою сестру, о которой ты разок обмолвился. Не знаю, почему ты всегда замолкаешь, когда в новостях говорят о Пхеньяне. Я знаю твое тело лучше, чем свои старые коньки, но понятия не имею, что у тебя в голове. Когда тебе бывает страшно? О чем ты жалеешь?

Женя скомкал перчатки в кулаке. В горле стоял ком.

Меня это раньше… устраивало. Думал, так даже лучше. Никаких обязательств, никакой мороки. Просто… вспышка. Как гол в раздевалке соперника. Но это уже не вспышка. Это какая-то тлеющая под ледником хрень, которая меня изнутри выедает. Я устал, Тэкджу. Устал от этих переулков, от молчания в лифте, от того, что все наше общение — это взгляды через стекло бокса и пять фраз за год. Мне мало.

Он выдохнул, и пар от его дыхания смешался в воздухе с паром от дыхания Квона, на мгновение создав иллюзию связи.

Я не прошу клятв верности до гроба, боже упаси. Я даже не знаю, чего прошу. Но мне нужно что-то большее, чем эти четыре стены очередного номера «Хилтона». Хоть слово. Хоть знак. Прямо сейчас. Или…

Женя заколебался, и это колебание было горше любого поражения.

Или нам нужно это прекратить. Потому что я больше не могу притворяться, что для тебя я — просто удобный способ снять напряжение после игры. Для меня ты уже давно не просто вратарь команды «Сокол».

Он замолчал, дав словам повиснуть в морозном воздухе. Он выложил всё. Все свои карты на лед, который вот-вот мог треснуть под ним. Он ждал. Ждал любого движения, звука, жеста. Любой реакции, кроме этой всепоглощающей, невыносимой тишины.