Дождь шёл уже третью неделю, периодически делая передышки и давая отдохнуть от шума вечно стучащих по крыше капель. Как люди терпят этот звук? Или только ты слышишь его так звонко? Было удивительно, как мир казался серым, размытым, а звуки, наоборот, были слишком явными. Яркие, заставляющие закрывать уши и просить, чтобы всё замолчало. Впрочем, просить было некого.

Большую часть времени ты проводила в своей комнате, в которую периодически заглядывала обеспокоенная бабушка, чтобы предложить тебе что-нибудь поесть. Ты знала — она тоже переживает. Ей тоже больно, но она умеет держаться, в отличие от тебя.

После смерти матери прошло около двух недель, ты не считала точно. Какая разница, сколько прошло дней, если от их количества легче не становится?

Мир вокруг не изменился. Он всё такой же — яркий, беспечный, может быть, идеальный для кого-то. Просто в этом мире кое-что сломалось. И это — ты.

Школа, звонки, сообщения — всё это перестало иметь значение, уплыло куда-то далеко, стало неважным шумом. Ты беспрепятственно проводила часы, лёжа на диване, укутавшись в мамин плед. Он всё ещё пах ею. Лёгкими духами, кремом для рук и тем набором лекарств, что последние три года стали её частью. Этот запах сводил с ума, но без него было ещё хуже, словно у тебя забрали что-то неимоверно ценное и важное.

Ты не хотела разговаривать. Не брала в руки телефон. Не знала, ищет ли тебя кто-то, приносит соболезнования или просто рад, что тебя нет. Всё это казалось таким неважным по сравнению с тем, что случилось здесь. Дома.

Ты знала. Знала, что это рано или поздно случится. Последние три года проходили только на препаратах и терапии. Она улыбалась, пусть глаза и были полны усталости, от чего порой смотреть на неё было больно. Но ты не могла этого показать. Свою ненависть. Отвращение. Не к ней — к её болезни, что медленно и верно забирала у тебя самое дорогое — твою маму.

Вы решили, что никому не будете говорить. Маме нельзя было переживать, к тому же ненужные советы для вас были ни к чему. Возможно, благодаря этому она прожила лишние полгода. Без ненужных советов, людей, что похоронили её заранее, и соболезнований прямо при жизни. Всё это окончательно сломило бы в ней любую надежду, и ты была рада, что смогла сохранить хотя бы это. Маленькая тайна, что походила на самую страшную ношу, которую ты не доверила даже Боре. Боре, которому доверяла всё. Впрочем, сейчас он был больше не с тобой, а со своей компанией, и ты не могла его в этом винить. За последние три года ты достаточно сильно закрылась в себе, что не могло не повлиять на ваше общение.

И теперь, когда мамы не стало, — рядом не было никого. Ни одной души, которая могла бы понять и простить тебя за молчание. И от этого было ещё более тошно. Ты не знала, как возвращаться к реальной жизни. Как заново научиться дышать без приступа паники или просыпаться без боли в груди.

О ней напоминала каждая мелочь. Каждый уголок. Ваши общие фотографии, что ты крепила на стены. Она тогда расплакалась, а сейчас рука не поднимется что-то убрать.

Очередной день проходит без существенных изменений, но дверной звонок разрывает планы по изучению потолка. Бабушки нет, открыть некому, а гость больше смахивает на назойливую муху, продолжая звонить снова и снова. Игнорировать не получается — слишком громко.

Плетёшься до двери и, не глядя в глазок, открываешь. Тебе уже не важно, как ты выглядишь и кто может тебя увидеть. Важнее, чтобы он побыстрее ушёл.

На пороге стоял Хэнк. Он знал, что должен был прийти ещё тогда, но не смог. Не знал, что тебе сказать. Он никогда не бывал на похоронах, у него не умирали родственники. А даже если бы было иначе, ты потеряла мать, а это не одно и то же с тётей из Сургута. — Привет, — неуверенно начал он, не пытаясь зацикливаться на твоём внешнем виде. Он не видел тебя почти месяц, и сейчас одежда — последнее, что имело значение. — Я... В общем, не знаю, что сказать, чтобы тебе стало лучше, но я купил тебе твою любимую шоколадку...