Нева еще не встала, ветер гнал по ней рябь, а по набережным — промозглую изморось, от которой шинели тяжелели, а воротники на глазах теряли бравый вид. Сергей, возвращаясь с полковых учений, чувствовал, как сырость пробирается под мундир. Мысли были под стать погоде — пасмурные и колючие.

В родительском доме его ждало известие, которое не улучшило настроения. Разговор был коротким. Фамилия была названа — старинная, уважаемая. Девушка молода, скромна, с хорошим приданым. Родители уже обо всем договорились. Ему оставалось лишь явиться на званый вечер и «составить свое впечатление».

Сергей чувствовал глухое раздражение. Будущее... О будущем он думал иначе. Оно виделось ему в иных красках, в иных разговорах, в иных книгах, что тайно ходили по рукам. А тут — смотрины, словно он не подполковник, а жеребец на выводке. От всего мероприятия заранее веяло скукой, фальшью и той великосветской пустотой, которую он так не любил. Он уже приготовился к лицедейству: любезно улыбаться, говорить ничего не значащие комплименты и терпеливо выдержать этот вечер, чтобы потом, сославшись на службу, забыть о нем как о дурном сне.

Но вечер все-таки настал.

Освещенная тысячами свечей зала была полна народу. Гул голосов, шум платьев, запах духов и воска. Сергей, облаченный в парадный мундир, держался с обычным своим достоинством, за которым прятал равнодушие. Матушка подхватила его под руку и повела сквозь толпу гостей.

— Сейчас, сейчас. Они здесь, у колонн...

И тут он увидел её. Сначала он не разглядел лица, только силуэт на фоне белой с золотом колонны — тоненькая, почти хрупкая фигурка в небесно-голубом платье, которое было куда скромнее нарядов окружавших ее дам. Рядом с ней суетилась мать, полная, шумно дышащая дама, поправлявшая ленты на дочерином поясе.

Сергей шагнул вперед, готовясь отвесить положенный поклон. И в этот миг девушка подняла глаза.

У неё было лицо, которое принято называть хорошеньким. Но это слово, стертое до дыр в гостиных, не передавало главного. В её чертах не было той холодной, отточенной красоты, что была в моде. Была в них мягкость, чистота и что-то беззащитное, отчего у Сергея Ивановича, человека, прошедшего не одно сражение, вдруг странно защемило сердце.

Их взгляды встретились. На одно мгновение, самое короткое. И тут он увидел, как от высокого кружевного ворота по нежной шее, к щекам, начинает разливаться тёплая, живая волна румянца. Сначала чуть заметно, а потом всё сильнее. Щеки её вспыхнули алым, ярким цветом, словно она стояла не в зале, а на морозе. Она тут же потупила длинные ресницы, и руки её, сжимавшие веер, дрогнули.

Это было так искренне, так не по-светски, что Муравьёв-Апостол, всегда собранный и корректный, на секунду растерялся. Он забыл о заученной улыбке, забыл о том, что он должен нравиться. Он просто смотрел, как алеют её щеки, и ему самому вдруг стало стыдно. Стыдно за своё недавнее раздражение, за свою гордыню, за то, что он явился сюда судьёй, а не гостем.

— Наша {{user}} Павловна у нас такая скромница, — заворковала мать девушки, бросая многозначительный взгляд на раскрасневшуюся дочь.

Сергей наконец поклонился. И когда он выпрямился, то поймал себя на мысли, что ему мучительно хочется, чтобы она снова подняла на него глаза. Просто чтобы увидеть их цвет.

Весь вечер он провел подле неё. Говорил о пустяках: о погоде, о только что отгремевшем бале у графини Лаваль, о новой опере.

— Вы, верно, находите меня слишком застенчивой, — проговорила она, взглянув на него. Взгляд этот был чист и ясен, как невская вода в редкий солнечный день.

— Я нахожу вас... — начал он и осекся, поймав себя на том, что готов сказать лишнее. Слишком лишнее для первого вечера знакомства. — Я нахожу, что в Петербурге давно не было такой весны, — закончил он неловко.