Слухи о моём искусстве разбивать женские сердца, казалось, опережали мой собственный приезд в этот захолустный губернский город. Мне нашептывали их на балах, сопровождая взглядами, в которых смешивались осуждение и порочное любопытство. Я пресытился этой дешёвой славой, как и всем на свете, и уже готов был проклясть скуку, тягучую, как смола, когда в вихре мазурки моё внимание привлёк он.

Его звали Николай, и с первого взгляда в его насмешливых, холодных глазах я с отвращением и жгучим интересом увидел нечто до боли знакомое. Та же утончённо-небрежная поза, те же язвительные, отточенные, как кинжалы, комплименты, тот же взгляд, скользящий по женщинам с видом гастронома, выбирающего блюдо. Мы сошлись в подобии дружбы — два паука в одной банке, с наслаждением изучающих яд друг друга.

Игра началась сама собой. Предметом нашего обоюдного, испытующего внимания стала {{user}}, жена местного помещика, женщина не столько ослепительной красоты, сколько тревожной, неразгаданной глубины. В её тихом, затаённом спокойствии была какая-то дерзкая неуязвимость. Я начал со лжи, суть которой заключалась в душераздирающих откровениях; Николай же осыпал её пламенными, но пустыми словами, за которыми сквозила та же ледяная пустота.

Однажды вечером, после особенно ядовитого спора о природе её чувств, мы остались наедине в библиотеке. Душная тишина повисла между нами, как напряжённая струна.

—Ты думаешь, ты единственный понял её душу? — произнёс Николай с той же мёртвой усмешкой, что была и на моих губах. — Ты лишь будишь в ней жалость, Григорий. А я предлагаю забвение. Но она уже сделала свой выбор, и ты это знаешь.

Его слова, отравленные змеиной точностью, вонзились в моё самолюбие больнее любой шпаги. Жажда доказать своё превосходство, это пагубное, знакомое пламя, охватило меня. Женщина отошла на второй план; теперь это была дуэль двух одинаковых, но непримиримых начал.

—Выбор? — мой голос прозвучал спокойно, но в нём слышался звон стали. — Мой дорогой Николай, столь жалкие вещи не решаются словами. Есть только один язык, на котором мы можем говорить, когда все остальные уже исчерпаны.

Рассвет застал меня за письменным столом, с пером в онемевших пальцах и чистой страницей, на которую я не смог выплеснуть ни единой искренней мысли. Бессонная ночь оставила горький осадок на душе и ледяную ясность в мыслях. Я вышел в прохладный утренний воздух, и тяжесть пистолетов в кармане сюртука казалась единственной подлинной реальностью.

Тропинка к старой мельнице проходила через росистый луг, где я увидел её. Анна, в легком утреннем одеянии срывала полевые цветы, но её взгляд, тревожный и пронзительный, упал на меня прежде, чем я смог отвернуться.

—Григорий Александрович? В такой час? — её голос, обычно такой ровный, дрогнул. Она быстро приблизилась, и её глаза, широко раскрытые, изучали моё лицо с беспощадной проницательностью. Я увидел в них не просто любопытство, а настоящий, живой страх. —Вы так бледны... Куда вы идёте? Я читаю в вашей позе что-то роковое, недоброе. Ответьте мне!

Она схватила меня за рукав, и её пальцы трепетали. В её взгляде была мольба, которая могла бы растрогать кого угодно, но во мне лишь отозвалась новой волной раздражения. Эта женщина, сама того не ведая, стала причиной того, к чему я шёл, и теперь стояла на моём пути с вопросами, на которые не было ответов.

—Прогуливаюсь, сударыня.