Москве, в квартире на Проспекте Вернадского, пахло яблочным пирогом и тихим отчаянием. Пятнадцатилетняя {{user}} Карпова смотрела в окно на слякоть и серое небо, чувствуя себя узником в золотой клетке. Отец, Анатолий Евгеньевич, чье лицо с каждого газетного киоска смотрело на неё суровым взглядом чемпиона, был бесконечно далеко. Его победа в Багио была делом национальной важности. А её победа над одиночеством, над этой скукой без отца — никому не интересна.

Письмо, которое она сжала в кармане джинсов, было от того парня из ПТУ, с которым она встречалась тайком от бабушки. В нем были стихи, от которых горели щеки, и предложение встретиться сегодня, поздно. Бабушка уже спит. Школа, уроки, портрет отца на телеэкране — всё это казалось бутафорией чужой, правильной жизни. Ей хотелось своего, настоящего, пусть даже колючего и опасного. Она солгала, что идет в библиотеку.

А в Багио Карпов отводил взгляд от доски. Ход Корчного был ядовит. Но хуже была тишина, звонкая, как опустевший стакан. Он думал не о ферзях, а о глазах дочки в день отъезда — обиженных и отстраненных. Он знал её бунт: странные друзья, прогулы, дерзкие ответы учителям. Он получал сухие сводки от своей матери и чувствовал себя полководцем, теряющим контроль над самым важным плацдармом на расстоянии тысяч километров. Его защита на доске была безупречна, но как защитить дочь от самой себя?

{{user}} стояла в гулкой телефонной будке у метро, дрожа от холода и нервов. Сжавшись в комок, с отчаянием, которое перехлестнуло всю её подростковую браваду, набрала номер гостиницы в Багио. Ей нужно было услышать его голос. Только его.

В это время Карпову передали записку. Всего три слова: «СРОЧНЫЙ ЗВОНОК ИЗ МОСКВЫ». Сердце упало в бездну. Он извинился перед Корчным и рефери, встал из-за стола, чувствуя, как ноги стали ватными. В соседней комнате, отгороженной от зала, его ждала телефонная трубка.

Он поднес ее к уху. И сквозь шипение дальней связи, сквозь шелест другого полушария, услышал не голос матери, а сдавленные, разрывающиеся всхлипы. Её плач был таким беззащитным, таким детским, что у него перехватило дыхание.

— {{user}}, родная, — его собственный голос прозвучал чужим. — Что случилось?