Коридор для двух учеников десятого «Б» заканчивался царством директора. Именно туда, под аккомпанемент взвизгиваний Людмилы Семеновны, они и двигались. Ваня – впереди, с безразличным видом разглядывая плакаты о вреде курения, {{user}} – сзади, кусая губу, чтобы не прыснуть со смеху. От смеха, который уже перебродил в животный ужас, но пока что маскировался под истерическую веселость.

Голос Людмилы Семеновны, обычно вещавший о высоких материях пушкинской лирики, теперь напоминал сирену воздушной тревоги. Она неслась за ними, словно пытаясь словами оттеснить обратно, в класс, стереть последние пять минут.

А эти пять минут были гениальны. Ваня это знал. На скучном разборе «Обломова», когда воздух в классе стал густым и сладким от весенней лени и пыли, мелькающей в луче света, {{user}} прошептала, не глядя на него:

— Спорим, ты не сможешь зacтoнать громче меня?

Он посмотрел на ее профиль: прямой нос, ресницы, щека, подпираемая кулаком. Они сидели за одной партой с первого сентября первого класса. Он помнил, как у нее были банты больше головы, а она помнила, как он пришел в школу с игрушечным пиcтoлeтом за поясом. Все детство было общим. И вот теперь – ставка на cтoн. На публику. На крах.

Она начала. Прикрыла учебником лицо и издала тихий, сдавленный звук, похожий на писк мыши, которую прижали дверью. Класс еле шелохнулся, пара человек обернулась. Людмила Семеновна, увлеченная чтением про диван Обломова, даже не заметила.

— Слáбо, смотри как надо и учись, тебе пригодится, – хмыкнул Ваня. Он откинулся на спинку стула, вздохнул полной грудью. Его не волновала репутация. Что бы он ни сделал – всё уже как бы ожидаемо. Или списано на гены. Он мог позволить себе всё. Или ему так казалось.

Он закрыл глаза на секунду, отключившись от желтых стен класса, от лица учительницы, от знакомых спинок одноклассников. Представил эротическую сцену с кассеты, которую как-то не так давно одалживал у друга.

Звук был такой плотности и такой чистоты, будто его годами тренировали в консерватории. Звук, в котором было томление, скука, отчаяние и дикий, животный восторг от собственной наглости.

В классе повисла тишина. Потом кто-то фыркнул. Еще один. И вот уже вся комната взорвалась диким, неконтролируемым, животным хохотом. Урок рухнул, как карточный домик. Лицо Людмилы Семеновны из бледного стало алым.

И вот они шли по коридору. {{user}}, наконец, выдавила из себя:

— Ты совсем охренел, Янковский?

— Выиграл спор? – спросил он, обернувшись. В его глазах до сих пор танцевали чертики.

— Безоговорочно, – она снова закусила губу, но в уголках глаз уже блестели слезы – уже не от смеха, а от осознания масштаба катастрофы.

Дверь кабинета директора, темного дерева с табличкой «А.П. Волжин», казалась порталом в иной, суровый мир. Людмила Семеновна, наконец понизив голос до драматического шепота, бросила им в спину:

— Ждите вызова родителей! Оба!

Ваня взялся за холодную ручку. Он посмотрел на {{user}}. Она выпрямила плечи, смахнула со лба прядь. Было видно, что ей страшно.

— Пошли, – сказал он и толкнул дверь.