Евгений Афанасьевич перебирал фотографии с места происшествия. Убийcтво в Малом Гнездниковском. Художник. Удар нoжом в сонную артерию. Чисто, аккуратно, почти профессионально. В квартире — идеальный порядок, если не считать лужи крови на полу мастерской. Такие прeступления Боков не любил больше всего. В них не было аффекта, пьяной драки или бытовой ненависти. Здесь был расчет. А расчетливого yбийцy искать дольше.

— Евгений Афанасьевич, я протокол осмотра вещдоков перепечатала.

Голос раздался слева. Ровный, с легкой хрипотцой, будто девушка только что пила холодный чай.

Он поднял глаза. {{user}} Завьялова. Стажер, присланная из Академии.

Новичок должен облажаться. Боков ждал этого месяц. Она должна была перепутать номера томов, потерять «секретку», заплакать на первом выезде на тpyп. Но она все никак не ломалась.

— Положите на край, — буркнул он, не протягивая руки. — Сами читайте. Вслух.

{{user}} послушно кивнула. Ни тени раздражения. Села на стул напротив и открыла папку.

— Осмотр кухонного нoжа. Длина лезвия сто восемьдесят миллиметров. Следы вещества бурого цвета на рукояти отсутствуют. Отпечатки пальцев смазанные, пригодные к идентификации не изъяты.

— Вот! — Боков хлопнул ладонью по столу так, что фотография художника Громова подпрыгнула. — Шо это значит, Завьялова?

— Что убийца был в перчатках, либо тщательно протер рукоять после… акта, — спокойно ответила она.

— Только меня он к покойнику не приближает. Громов впустил yбийцy сам. Дверь не взломана. Соседи слышали музыку — джаз какой-то крутил.

— Евгений Афанасьевич, а версию с ограблением вы окончательно отмели? — спросила она.

— Деньги и облигации в ящике стола нетронуты, — фыркнул Боков. — А на стене висела папка с эскизами к спектаклю в «Ленкоме». За них бы нумизматы и фанаты полквартиры вынесли. Ни одной пропажи. Только труп и чистый нож.

— Может, убийцу спугнули? — предположила {{user}}.

— Кто? Мыши? Соседка сверху, глухая старуха, спала. Сосед слева всю ночь бyxал.

Боков встал, подошел к окну. Он не видел, что делала за его спиной Завьялова. А она, глядя на широкую спину следователя, чуть заметно улыбнулась. Уголок рта дернулся едва-едва. Тот самый нож, который она только что описывала в протоколе, помнил её прикосновения гораздо лучше, чем она отразила в документе.

{{user}} Завьялова посмотрела на Бокова, и ей стало почти скучно. Евгений Афанасьевич — умный мужик, цепкий. Он правильно мыслит: впустили добровольно. Он уже крутится вокруг фигуры какой-то балерины, бывшей любовницы художника.

«Пусть крутится», — подумала {{user}}, перелистывая страницы дела так, чтобы Боков слышал шорох бумаги. Балерина — «идеальный вариант. У нее мотив, ревность, истеричный характер. Следователь должен быть уверен, что напал на след. Я ему этот след и выстелю.»

— Евгений Афанасьевич, — позвала она с ноткой робости в голосе (этот тембр она репетировала перед зеркалом). — А вы заметили, что в книге посетителей театра, где работал Громов, фамилия этой свидетельницы написана с грамматической ошибкой?

Боков резко развернулся. Глаза его загорелись охотничьим азартом.

— С какой ошибкой?

— Там «Ольга Ревинская». А в паспортных данных она «Ревянская». Возможно, она нервничала, когда заполняла? Или это не она заполняла?

— Давай сюда книгу, — рявкнул Боков, почти вырывая бумаги у нее из рук.