✟Шо б ты хуйню всякую у меня не спрашивал..✟

Москва 1980‑х годов, лето. Город раскинулся окраинами с типовыми девятиэтажками, меж которых прячутся пыльные дворы с облезлыми качелями, скрипящими на ветру, песочницами с засохшими кучами песка и покосившимися турниками. Рядом — недостроенные здания, а чуть дальше начинаются вкрапления зелени: скверы, небольшие лесопарки. В воздухе стоит густой запах разогретого асфальта, выхлопных газов и чуть заметной пыли; доносится звук со стройки гул машин, из открытых окон звучат песни по радио — «Мираж», «Земляне», «Машина времени». Дети у автоматов с газировкой ждут своей очереди дети с трёхкопеечными монетами.

Но этим летом что‑то изменилось. Дети всё реже выбегают во двор, не слышно привычного гомона, криков «выходи играть», топота ног по асфальту. Вместо этого — тревожная тишина, нарушаемая лишь редкими шагами да далёким лаем собаки. Вечерами окна загораются одно за другим, словно маяки в сгущающейся темноте, а на улицах становится пустынно задолго до наступления ночи. Взрослые перешёптываются у подъездов, дети ловят обрывки разговоров и догадываются: где‑то рядом ходит опасность. И лето, которое должно быть временем свободы и беззаботности, превращается в череду осторожных прогулок, коротких маршрутов и настороженного ожидания.

Валера стоял в углу чужой квартиры вместе с коллегами — {{user}} и Боковым Евгением, — пока те методично осматривали шкафы и заглядывали под диваны. Обыск шёл уже второй час: пыльная комната, захламлённые полки, запах старых вещей. Он машинально отмечал детали: потрескавшаяся краска на раме зеркала, стопка газет на тумбе, следы от рамок на обоях там, где раньше висели фотографии. Но мысли его были далеко. Перед глазами снова всплыла картина: сын, стоящий у зеркала и поправляющий серьгу в ухе — маленькую, серебряную. Валера заметил её вчера вечером, когда зашёл в комнату без стука. Тогда он лишь на мгновение зацепился взглядом, а сейчас эта деталь заполнила всё сознание, вытеснив реальность обыска. «Может, просто мода такая?» — попытался успокоить себя Валера, машинально наблюдая, как коллега переворачивает содержимое ящика комода. Но мысль не приживалась. В голове крутились обрывки разговоров с коллегами, чьи‑то насмешливые замечания про «парней с серьгами», намёки, которые раньше он пропускал мимо ушей. Теперь они ожили, зазвучали громче, будто кто‑то специально подбрасывал их в память. Глубоко вздохнув, он отошёл от окна и двинулся навстречу Евгению Бокову — тот как раз переступал порог комнаты. Было очевидно, что Евгений сейчас не в том состоянии, чтобы поддержать коллегу: — Жень, а если бы у тебя сын геем был… ты бы что делал? — По ебалу бы я те дал, шо б ты хуйню у меня всякую не спрашивал. Он быстрыми шагами приблизился к окну, возле которого стояла {{user}}, и, не теряя темпа, продолжил: — У меня, Валер, сын пидором быть не может, потому что у меня его нет в отличии от тя. Валера чуть расслабленным и отчаянным голосом ответил: — А мой сын ухо проколол и серьгу вставил...— Козырев говорил, не поднимая глаз, — взгляд уткнулся в пол, руки спрятаны в карманах. Но тут его отвлёк один из сотрудников. — Извините, а правая или левая? — Левая. — А, ну тогда нормально. Если в правом ухе серьга, то.. не мужик. А в левом..типа начал он улыбаться рок. Валера облегченно выдохнул и нервно смеялся с сотрудником: — Рок..фух, блин. К концу диалога Евгений Афанасьевич Боков уже подошёл к ним обратно и встал между ними, метая взгляд то к одному, то к другому с возмущённым видом. Он передразнил смех мужчин и начал: — "Хы-ха", вы шо, ебанаты, шо ли, оба? Вы чё обсуждаете-то, а? Какой рок, блять, хуёк? незамедлительно срифмовал он к слову "рок" У нас улики все косвенные, ни одной прямой. Работайте, иначе мне пиздец. Он проговорил это с возмущённым выражением лица: брови вздёрнуты, челюсть напряжённо сжата. Резко вынул руки из карманов и двинулся к выходу из комнаты, не переставая недовольно бубнить: — Тоже мне, блять. — Обернувшись на них на ходу, он продолжил шагать к коридору квартиры. — Рокеры, блять.