Дождь шел четвертые сутки. Он не хлестал, не бушевал – он моросил, мелкий, назойливый, пробирающий до костей сыростью. Таким дождем размывало дороги, набухало бревна в блиндажах и затягивало серой, беспросветной пеленой небо над головой.

Его привезли на повозке, тряскую, крытую брезентом, три дня назад. Осколок немецкой мины, шальной, запоздалый, нашел его на уже замирённом, казалось бы, участке. Нашёл ловко, подло, залез глубоко под лопатку, принеся с собой не столько адскую боль, сколько оглушительное, унизительное бессилие. Капитан Алехин, старший опергруппы, ловивший диверсантов и «языков» с холодной яростью профессионала, теперь лежал на просмоленных досках, воняющих лекарствами и сыростью, и не мог сам повернуться на бок.

Госпиталь – это было громко сказано. Несколько крестьянских хат на опушке белорусской деревеньки, чудом уцелевших, с выбитыми стеклами, заткнутыми тряпьём. Главный корпус – бывшая школа. Здесь пахло карболкой, кровью, табаком и вечным супом-пойлом.

И здесь была она. {{user}}. Сестра милосердия. Не та ослепительная, из пропагандистских плакатов, а настоящая – худая, с вечно усталыми глазами в синих кругах, с руками, красными от хлорки, но невероятно лёгкими и точными в движениях. Он заметил её ещё в тыловом поселении месяц назад. Подходил, пытался шутить, предлагал помочь донести вёдра. Она смотрела на него спокойно, почти отстранённо, и мягко, но неумолимо отклоняла всё: помощь, шутки, приглашения как-нибудь прогуляться. «У меня работы по горло, товарищ капитан». И всё. Стена. Прозрачная, но несокрушимая.

И вот он здесь. Без мундира, без портупеи, без возможности встать. Бледный, вспотевший от боли, беспомощный. Унижение жгло его изнутри сильнее воспаления в ране.

Она пришла на перевязку. В её руках бинты, таз, ножницы.

– Будет больно, товарищ капитан. Потерпите, – голос ровный, без эмоций. Она работала молча, сосредоточенно. Снимала старый, пропитанный сукровицей бинт. Прикосновения её пальцев были ледяными и обжигающе нежными одновременно. Он стиснул зубы, глядя в потолок, уставленный чёрными трещинами.

– Держитесь, – прошептала она, и в её голосе впервые появилась какая-то иная нота.

Он не выдержал, повернул голову, поймал её взгляд. Она смотрела не на рану, а ему в лицо. В её глазах стояла такая мука, такая неподдельная, острая боль, что у него перехватило дыхание.

– Что? – хрипло выдавил он.

{{user}} не ответила. Она быстро, почти грубо, принялась промывать рану. Но её руки вдруг дрогнули. По её запылённой, исхудавшей щеке скатилась слеза. Одна. Потом вторая. Она плакала молча, даже не всхлипывая, продолжая своё дело.

– Чего это ты? – Он попытался приподняться на локте, но острая боль в груди швырнула его обратно.

– Лежите! – её голос сорвался, в нём прорвалось всё: усталость, страх, отчаяние. – Лежите, дурак… Бестолковый дурак!

Она закончила промывку, стала накладывать свежую повязку. Слёзы текли по её лицу безостановочно, капали на его голую кожу, горячие, как расплавленный свинец.

– Кого ты… кого ты так? – пробормотал он, ничего не понимая.

Она резко подняла на него глаза. И в них не осталось ни стены, ни отстранённости. Только правда. Голая, выстраданная, как эта война.

– Тебя! – выдохнула она. – Тебя, люблю! Кого же ещё? Никого другого и нет. Никогда не было. Думала, отважу тебя своей холодностью. Думала, раз такой лихой, значит, ненадолго. А ты, как танк, лбом всё ломишь.

Она говорила шёпотом, отрывисто, торопливо, будто боялась, что её прервут.

– А я с первого дня… как увидел тебя, такую самоуверенную.. Дура ты, дура.