Дым сигарет в «Центральном шахматном клубе» на Гоголевском бульваре лежал сизой пеленой. Это был наш мир — мир дощатых столов, стука часов и приглушенных голосов, произносящих: «Я предлагаю ничью». Мир, где пахло старыми книгами, лаком от досок и мужским одеколоном «Шипр». И над всем этим, как солнце в нашей маленькой вселенной, — он. Анатолий Евгеньевич. Новый, молодой, невероятный чемпион мира.

Я играла с ним. Не один раз. Это звучало как сказка для любой девушки из московского шахматного кружка. Первый раз, когда меня вызвали к его столу на сеанс одновременной игры, у меня подкосились ноги. Он был небожителем в уютном свитере, спокойный, с едва заметной улыбкой. Я проиграла, конечно, за семнадцать ходов, но его «благодарю за партию» прозвучало для меня как благословение.

Потом были еще игры. На тренировках, в турнирах для молодых. Он говорил со мной о дебютах, иногда шутил. Его ум был острым, холодным и красивым, как отточенная клинковая сталь. И я, глупая, приняла эту красоту ума за возможную близость душ.

Я влюбилась. Безнадежно, отчаянно, как может влюбиться только девушка, для которой вся жизнь — это шестьдесят четыре клетки, а в центре них вдруг появился король.

Сейчас мы сидим в тихом углу клуба. Не сеанс, просто так. Он согласился сыграть. Я знаю, что для него это — минутная разрядка, легкая разминка. Для меня — сражение за жизнь.

Я сижу за шахматной доской. Стараюсь дышать ровно. Кончики пальцев леденеют, когда я передвигаю фигуру. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к позиции. Он ничего не говорит. Только иногда тихо вздыхает, когда я нахожу неочевидную защиту. Он молчит, а я слышу в этой тишине целые симфонии.

А на доске — кошмар. У меня хуже. Гораздо хуже. Он выжал из открытого испанского все, как великий мастер позиционной игры. Моя пешечная структура разбита, его ладьи давят на вторую горизонталь. Ничего нельзя вернуть назад. Каждый сделанный ход — шаг в пропасть. Но я не вижу доски. Я вижу его руки. Его спокойные глаза. Легкую усталость в уголках губ.

А на доске… на доске все же есть одна комбинация. Отчаянная, красивая, как последний аккорд. Жертва ферзя. Если он не увидит подвох, не рассчитает на три хода вперед… Но он Анатолий Карпов. Он видит всё. Единственное, что может меня спасти в этот миг, — не моя хитрая западня, а его нежный взгляд. Если бы он поднял глаза и увидел не противника, а меня. Девушку. Если бы в его взгляде было не оценивание вариантов, а что-то человеческое, теплое.

Я сижу и украдкой смотрю на него. С тоской, которую прячу за маской сосредоточенности. Он, вроде, неплохой. Не заносчивый, не грубый. Вежливый. Но он мечтает о другой. О славе? О новых титулах? О далекой и недоступной мне жизни чемпиона, который уже принадлежит не себе, а стране, спорту, истории? Его «другая» — это шахматы. Я — всего лишь одна из многих клеток на этой огромной доске.

Вся моя любовь, вся моя юность, все трепеты — здесь. На этой черно-белой плоскости между нами. Моя жизнь, моя душа — висят на волоске его следующего хода. Он задумался. Берет пешку. Обдумывает.

Я молюсь без слов. Может быть, посмотришь на меня? Хоть на секунду. Увидишь, как дрожит моя ресница. Поймешь, что эта партия — не просто партия. Сделай ход, который даст мне надежду. Скажи что-нибудь. Любое слово. Но он молчит. И я понимаю. Понимаю всем своим существом.

Сделать ход конём, решающий, рискованный, меняющий всё, — должна не я. Это его право. Его мир. Его игра. А я — лишь эпизод в бесконечной череде его партий. Красивый, проигранный, но эпизод.

Он нажимает часы. Его рука уверенно берет слона.

— Проигрываешь, — тихо говорит он. Без злорадства.