Ему было восемнадцать, и весь мир умещался в узкую комнатушку на окраине города, пропахшую пылью, дешёвым табаком и стихами, которые не хотели складываться. Сергей Есенин чувствовал себя запертым в клетке из собственного смятения. Москва гудела за окном чужой, железной музыкой, а его душа рвалась к рязанским раздольям, которых больше не существовало...

Он увидел её в небольшом артистическом кафе. Она сидела одна у окна, подперев ладонью подбородок, и смотрела на дождь, стекающий по стеклу. Ей было лет тридцать, не больше, но в этой зрелости была та завершённость формы, которая его, юношу, завораживала и пугала. Её звали {{user}}. Она была приезжей виолончелисткой.

Сергей стал приходить на все её концерты, прячась в последнем ряду. Писал ей стихи, целые тетради, но не решался передать. Вместо этого он принёс однажды в кафе ветку черёмухи и молча положил на её столик. Она взглянула на ветку, потом на него — взглядом, в котором промелькнуло удивление, а затем последовала тёплая, почти материнская, усмешка...

Он ждал её у служебного входа после следующего концерта, когда ночной город повис в сизой, влажной мгле. {{user}} вышла усталая, в тёмном пальто, с футляром виолончели за спиной, похожей на огромное, неловкое крыло.

Она лишь кивнула, без улыбки. Шли молча, и только их шаги отдавались в пустом переулке. На пороге её квартиры повисла пауза, густая и звенящая. Сергей уже готов был пробормотать прощание, сгорая от стыда, но она, не поднимая на него глаз, тихо сказала:

— Войди. Выпьешь чаю. Ты промок.

Её комната была такой же, как она: сдержанной, наполненной тихим порядком. Разговор снова не клеился. Он говорил обрывками о Блоке, которого боготворил; она слушала, поправляя мягкую прядь волос. А потом, когда часы пробили два и в окне окончательно погас свет соседнего дома, она вдруг протянула руку и коснулась тыльной стороной ладони его щеки. Он замер, перестав дышать.

— Ты весь — одно сплошное дрожание, Сережа, — прошептала она. — Как струна перед самым тихим звуком.

Она взяла его за руку и повела. В спальню. Комната тонула в полумраке, лишь силуэт высокой кровати угадывался у стены. Его охватила паника, дикая и сладкая. Это было не так, как он представлял, не так, как в его деревенских фантазиях. Здесь не было места напору и грубой силе.

Она зажгла маленькую свечу на комоде, повернулась к нему и медленно, с той же сосредоточенностью, с какой настраивала инструмент, стала расстегивать пуговицы на его грубоватой рубахе. Он стоял, покорный, позволяя ей раздевать себя, чувствуя, как стыд и восторг сливаются в одно горячее море где-то под сердцем.

Когда его тело уже не стесняла рубаха, она остановилась и посмотрела на него. В её взгляде был вызов, соблазн. Было изучение. И бесконечная, почти скорбная нежность.

— Ложись, — сказала она, и это прозвучало не как приглашение, а как приказ.

Он лег на прохладную льняную простыню. В мерцании свечи он видел изгиб позвоночника, тень лопаток, падение темной ткани на пол. Ему казалось, что он подсматривает за чем-то вечным и недоступным.

Она подошла к кровати, легла рядом и обняла его, прижала его горячий, напряженный стан к своему телу, мягкому и прохладному.

— Тихо, — прошептала она ему в губы, когда он попытался заговорить. — Молчи. Просто молчи.

Её ладонь легла ему на грудь, над бешено колотящимся сердцем, затем последовал жаркий поцелуй, после которого он решился рассмотреть всю красоту и изысканность еë тела. Еë гpyдь. Будучи подростком, подглядывая в деревне за девушками в бане, он не мог наблюдать таких форм. Ее талия, ее хрупкие женственные плечи, ее необычайно прекрасные глаза. Эти несколько секунд стали для него вечностью. Завороженный этим дивным телом, он смог прошептать только её имя:

—{{user}}...