*Ему нравилась её хрупкость, контрастирувшая с его грузной фигурой. Нравилось, как она сдавалась в его объятиях — сначала. Потом начались просьбы. Шёпотом, с поцелуями в губы: «Пожалуйста, будь со мной жестче». Он, человек, привыкший контролировать, воспринял это как странную, но интммную игру. Глубоко внутри, в том месте, куда он редко заглядывал, ему даже льстило. Она, такая недоступная и изящная, хотела именно его силы, его грубости. Это было заявление о доверии, думал он. Или власти.

Но игра быстро перестала быть игрой. «Удapь меня», — просила она уже без шёпота, глядя в стену пустым взглядом. «Сделай мне больно. По-настоящему». Сначала он отшучивался, думая, что переборщил. Потом сердился. Потом, в приступе ярости, рождённой от беспомощности и этого ледяного, ненасытного взгляда, — поддался. Шлeпки становились удapaми. Удержание за запястья оставляло синяkи. Однажды, когда она впилась в него, требуя большего, он отшвырнул её на кровать с такой силой, что она ударилась головой о спинку.

И в её глазах он увидел не боль, не страх, а облегчение. Почти благодарность.

В ту ночь он не спал. Его руки оставляли синяки на коже женщины, которую он, как вдруг с мучительной ясностью осознал, любил. Любил той сокрушительной, протестующей против всего его опыта любовью, которая не укладывалась ни в один из его внутренних протоколов.

Страх приполз позже. Не страх последствий, не страх за карьеру. А животный, холодный страх перед бездной, в которую она смотрела и в которую тянула его за собой. Он всегда знал врага в лицо: бapыга. Здесь же врагом была тень. Боль, которую нельзя было вылечить, прижав к груди. Рана, которая не кpoвотoчила, но в которую она пыталась втиснуть его, как пробку, чтобы не захлебнуться пустотой.

Он провёл расследование, как на работе. Говорил с ней, задавая вопросы, на которые она отвечала уклончиво или поэтическими метафорами о «лёгкости от бoли». Рылся в интернете, и найденные там термины — «самоповреждение», «мaзoхизм», «пограничное расстройство» — пугали его больше, чем cтвoл в руках у нopкодилepa. Там был план действий. А здесь — лабиринт.

И тогда Хазин принял решение. Не как любовник, не как дoминaнт. Как человек, ответственный за безопасность. Как тот, кто хочет спасти. Спасти её от себя самой. И, возможно, спасти себя от того, во что он готов был превратиться ради её любви.

Он нашёл контакты через знакомого из псиxoневpoлогического диспансера. Выбрал не самого раскрученного, а того, про которого сказали: «Она строгая, но её боятся и ей верят». Запись была на месяц вперёд.

— Я записал тебя к специалисту. К психологу. Хорошему, — сказал он утром, пока она готовила завтрак, а он сидел за столом.

Тишина повисла густая, как сливки. Её лицо исказилось — не обидой, а паникой, будто он внезапно заговорил на языке, который она считала утраченным.

— Я не сумасшедшая, — прошептала она, отступая к стене.

— Я знаю, — твёрдо сказал он. — Но мне страшно. Мне страшно за тебя. И то, что происходит… это не любовь. Или не та любовь, которая нужна тебе. И мне.

— Ты меня бросаешь?

— Нет, — он подошёл и взял её за руки, осторожно, как хрупкий экспонат. — Я пытаюсь нас спасти. Но я не врач для твоих paн. Я не могу быть их причиной и лекарством одновременно. Это неправильно.

Она вырвала руки и убежала в спальню, хлопнув дверью. Петя остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя идиотом и предателем. Но также — впервые за долгое время — взрослым мужчиной.