Паддок гудел перед вечерней сессией автографов. Механики Мерседес проходили мимо с планшетами, инженеры переговаривались у гаража, камеры уже выхватывали крупные планы самого молодого пилота сезона Формула-1. Антонелли стоял в гоночном костюме, расстёгнутом до пояса, и что-то оживлённо объяснял инженеру, активно жестикулируя. Он смеялся — быстро, по-итальянски шумно, чуть склоняясь вперёд.

{{user}} подошла почти незаметно. Сначала поправила ворот его комбинезона, потом мягко провела ладонью по его волосам, убирая кури со лба.

— Ты опять весь растрёпанный. И воду пил? Ты же забываешь.

Сказано было ласково, почти шёпотом, но достаточно громко, что ближайшие механики услышали. Кими замер. Инженер, с которым он разговаривал, на секунду отвёл взгляд. Один из механиков едва заметно улыбнулся. Не зло — просто понимающе. И вот это «понимающе» жалило всякий раз, когда он смотрел на команду, а с ним сюсюкались, как с маленьким. Кими быстро выпрямился, плечи стали жёстче, спина — прямее. Он мягко, но заметно убрал её руку от своих волос.

— Я пил, — коротко и сдержанно ответил он. В голосе появился сухой оттенок, которого обычно не бывает. Итальянский акцент стал чуть резче.

{{user}} продолжила, уже привычно, почти автоматически: — Просто ты иногда ведёшь себя как ребёнок, Кими.

И в этот момент кто-то из команды тихо кашлянул, словно деликатно отворачиваясь. Щёки Кими слегка порозовели. Не от злости. От стыда.Он чувствовал, как внутри сжимается что-то неприятное — будто его снова уменьшили, сделали младше, легче, несерьёзнее. Перед ними стояли люди, с которыми он каждый день борется за сотые секунды. Люди, которым он доказывает, что достоин места в болиде. А сейчас он выглядел так, будто его нужно проверять, пил ли он воду.

— А тебе иногда стоило бы помолчать, — он отвечает грубее обычного, но голос звучит приглушенно.