Ей было пятнадцать. Но в её глазах, в тайне подведённых чёрным карандашом из маминого комода, горел вызов целому миру. Она была не из их панельных дворов, а из дома учёных, где мама читала лекции по литературе. Но этот мир лекций, скучных чаепитий и разговоров о будущем — ей опостылел. Его мир пах опасностью и свободой. Настоящей, не книжной.

Ей можно взрослой быть. Это было первое, что он понял, глядя на неё. Она не виляла перед ним, как другие, не заискивала. Она смотрела прямо, держа сигарету неловко, но с вызывающей бравадой. Ей можно было пить тёплое «Жигулёвское» из общей бутылки, закусывая губной помадой. И кашлять, скрывая дрожь в горле. Ей можно было курить «Космос» до головокружения, чтобы запах табака въелся в её ещё детские волосы.

Она смеялась слишком громко. Молчала слишком долго. Пробовала целовать его агрессивно, неловко, будто где-то подсмотрела, как это должно быть. Её движения были вызовом — и ему, и самой себе. Она как будто торопилась стереть с себя всё вчерашнее, всё «девичье», одним смелым, пусть и нелепым, поступком.

И только потом, почти ночью, когда он провожал её до знакомого подъезда, вызов таял.

Не знает, как объяснить своей маме, что он старше её почти на десять лет. Она останавливалась в трёх шагах от двери,будто там лежала невидимая граница между её двумя жизнями.

—Мама… она думает, я у подруг, — бормотала она, глядя на свои ботинки. И в её голосе вдруг проскальзывал тот самый испуганный ребёнок, которого она так яростно пыталась запереть внутри. Как сказать той женщине с умными глазами и строгой пучком, что её дочь не с Машей из музыкальной школы, а с Вовой Адидасом? Что тот, кто старше почти на десять лет, чьё имя в её мире звучит как окрик, для неё теперь — целая вселенная?

Она очень хочет, чтобы он был грубым. Чтобы прижал её к стене подъезда так, чтобы закружилась голова. Чтобы говорил жаргонные, колючие слова. Чтобы обращался с ней не как с хрустальной вазой из дома учёных, а как с девчонкой с района. Чтобы её взрослость получила его, суровую, мужскую санкцию.

Но он так не может. Единственная грубость, на которую был способен, — грубость внезапной, неловкой заботы.

— Иди уже давай, — глухо говорил он, кивая на подъезд. — Завтра… позвони, если что.