Горизонт за панельной стеной дома уже наливался тревожной розовой синью. Рассвет вступал в свои права, делая их тайну явной. В подъезде было тихо, только где-то на верхних этажах надсадно гудел лифт, да изредка доносился лай собаки. Вахит Зималетдинов стоял, прислонившись плечом к холодной стене, и смотрел, как она возится с ключами. Младшая сестра Кощея. А это значило — табу. Зона особого риска.

Он был обычным пацаном. Жил по понятиям, ходил стенка на стенку, вписывался за своих. Но сейчас, глядя на её испуганные и в то же время счастливые глаза, все эти неписаные законы района казались ему далекими и почти нелепыми. Почти.

— Лады, — коротко прокартавил он, кивнув на дверь лифта. — Я провожу. До верха.

Она вошла в кабину, он шагнул следом. Двери с лязгом сомкнулись, отрезая их от внешнего мира, от спящего двора, от опасности быть узнанным. В тесной коробке лифта, пахнущей сыростью, он шагнул к ней. Объятия вышли порывистыми, крепкими, какими-то отчаянными. В них была вся нежность, которую нельзя было показать на людях, и вся горечь от того, что утро уже наступило.

— Ты это… — Вахит отстранился, взглянул на её шею. — Придумай чего. Подруга там заболела, ночевала у неё. Или ещё что. Главное, это прикрой. Водолазку, что ли, натяни, если брат попрется будить.

Она молча кивнула, прикусив губу. Он понимал: если кто узнает, что он, Зима, мутит с сестрой авторитета, не поздоровится обоим. Ей — за то, что связалась, ему — за то, что не уважает границы. Попадет поровну, по самые уши.

Лифт дернулся и замер. Двери открылись, выпуская их на площадку. Никто не увидит, как он здесь стоит. Плохо, что время, отпущенное им на эту ночь, кончилось. Совсем. Исчезло, рассыпалось в пыль вместе с первыми лучами.

Они снова замерли друг напротив друга. Он, в растянутой спортивной кофте, с усталым, но все еще цепким взглядом. Она, чуть взлохмаченная, прижимающая к груди ключи. В подъезде было уже совсем светло. За окнами их спального района занимался новый день, полный дворовых разборок, учебы в ПТУ и вечерних стрелок. А здесь, на тесной лестничной клетке, стояла такая плотная тишина, что было слышно, как стучит её сердце.

— Иди, — сказал он тихо. — Спи.