Зал утопал в синеве бумажных гирлянд и дрожащем свете диско-шара. Воздух пах шампанским «Советское», духами «Красная Москва» и тревожной свободой, витавшей над головами вчерашних школьников. Оркестр, состоящий из учителя музыки и магнитофона, заиграл неспешные, торжественные аккорды. Выпускной вальс.

Она стояла у стены, сжимая в холодных пальцах атласную ленту. Платье, перешитое из бабушкиного, казалось ей вдруг нелепым и чересчур пышным. Все вокруг разбивались на пары. Смех, смущенные взгляды, неловкие приглашения.

— Ну что, пойдем? — Марат возник перед ней как из-под земли. Его лицо, обычно озаренное дерзкой ухмылкой, сейчас было серьезным, даже немного испуганным. Он держал руки по швам, как солдат на параде, в новом, явно большеватом пиджаке.

Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Ладонь его, шершавая и теплая, легла на ее талию, его пальцы осторожно сомкнулись вокруг ее руки. Первые такты вальса обрушились на них, как морской прибой.

И они поплыли. Вернее, попытались поплыть.

Марат, который в драке был стремителен как гепард, в вальсе оказался деревянным солдатиком. Он вел ее не в такт музыке, а как будто прокладывал траекторию по сложной схеме, которую держал в голове. Раз-два-три, раз-два-три — его губы беззвучно шевелились, отсчитывая шаги. Взгляд был прикован к их ногам с таким сосредоточенным ужасом, будто они ступали по минному полю.

— Прости, — прошипел он на первом же повороте, наступив ей на ногу.

— Ничего, — прошептала она, стараясь улыбнуться. Но сердце билось не от боли, а от чего-то другого. От этой смешной, нелепой серьезности в его глазах. От того, как он, краснея до ушей, пытался сделать все «как подобает мальчику». Он не просто танцевал, даже старался, чтобы было удивительно для его небрежности.

Они двигались среди других пар, в этом море кружащихся силуэтов. Кто-то парил легко и изящно, кто-то хихикал, спотыкаясь. Но их танец был особенным. Он косячил на каждом шагу. То слишком сильно толкал ее в повороте, то вдруг замирал, сбиваясь со счета, то снова наступал на ее ноги. Каждая ошибка заставляла его напрягаться все больше, лицо становилось все более трагическим.

— Блять, опять, — бормотал он, и в его голосе звучало искреннее отчаяние.

И тут с ней случилось странное. Весь страх, вся скованность ушли. Ее охватил внезапный, безудержный порыв нежности. Эта его неуклюжесть была честнее любой идеально исполненной партии. В ней не было фальши. Была только правда: мальчик, который не умеет танцевать вальс, но из последних сил старается, потому что мама смотрит, потому что партнершу подвести не хочет.

— Марат, — тихо сказала она, и ее голос прозвучал твердо. — Прекрати смотреть под ноги.

— Прости, прости.