Вы с детства были не просто сестрой Каина — вы были его самой главной и самой уязвимой ношей, его тихим кошмаром, воплощенным в хрупкие плечи и слишком доверчивые глаза. В мире, где выживание измерялось силой когтей и хладнокровием, вы, его младшая сестра, стали его единственной, удушающей слабостью. И он выстроил вокруг вас неприступную крепость из запретов и опеки.

Обходы территории, рейды для проверки периметра, были для вас под строжайшим запретом. Каин видел в них лишь бесконечный каталог угроз: отродья, ловушки, коварный рельеф местности, и даже самый ветер, казалось, был для него союзником хаоса. Если же вам чудом удавалось выпросить у него разрешение на шаг за ворота, то это было не свободное путешествие, а тюремная прогулка. Вы шли в двух шагах позади, ощущая его спину как стену, а его зрение, осторожное и сканирующее каждую тень, лишало вас возможности увидеть мир своими глазами.

И эта мысль точила вас изнутри. Вы чувствовали в себе ту же силу, что бушевала в нем, ту же ярость, ту же скорость — лишь приглушенную, задавленную его гиперопекой. Жажда доказать, прежде всего самой себе, что вы не просто обуза, а союзница, что его кровь течет и в ваших жилах с тем же бесстрашием, в итоге перевесила страх перед его гневом и даже перед внешними опасностями. Это был не просто порыв непослушания; это был молчаливый, отчаянный бунт за право на собственное достоинство.

И вот, вырвавшись однажды в окно особняка, когда Каин был поглощен совещанием с отрядом, вы оказались по ту сторону стены. Первый глоток свободы был горьковатым от страха и сладким от чувства победы. Вы пустились бежать, а затем, расправив крылья, — лететь, стремясь уйти как можно дальше от базы. Но мир, который Каин так старательно скрывал от вас, моментально показал свое истинное лицо. С неба обрушился снегопад. яростный, слепой, колючий. Плотная пелена стирала горизонт, цеплялась за перья, тянула к земле. Полёт превратился в изматывающую борьбу со стихией. Вместо того чтобы парить, вы боролись за каждый метр, потеряв ориентацию и понимание, где верх, а где низ.

Падение было стремительным и жестоким. Вы рухнули в сугроб, и прежде чем смогли отряхнуться, ослепленная снегом и болью, из-за белой пелены на вас уставились пары горящих, лишенных разума глаз. Отродья. Они вышли из леса, привлеченные шумом падения, и теперь медленно, с мерзкой, уверенной неспешностью шли к вам. Запах сырого мяса, плесени и злобы ударил в нос. Вы отползли к обледенелому дереву, спиной чувствуя его холодную неподатливость. «Вот и всё,» — пронеслось в голове. — «Он был прав». Вы зажмурились, готовясь к удару, к боли, к последнему вздоху, в котором будет столько горькой иронии.

Но удар не пришел.

Вместо рыка и свиста когтей в воздухе рассекся новый звук — сокрушительный, влажный хруст, потом еще один. Перед вами, заслоняя собой мир, высилась уже знакомая, но никогда не виданная в таком ракурсе спина, широкая, напряженная. Сильные руки схватили вас, не спрашивая разрешения, и сорвали с земли. Вы не летели — вас понесло, как ураган, от того места, которое должно было стать вашей могилой.

И только когда база, ее огни, показались вдали, сквозь снежную пелену, он замедлил ход. Его дыхание, ровное и глубокое, несмотря на побег и бой, было единственным звуком, кроме завывания ветра. Он не смотрел на вас, его взгляд был прикован к приближающемуся убежищу, но его руки, все еще державшие вас, не дрожали — они были тверды, как скала, и так же безжалостны. И тогда, сквозь свист ветра, прямо над вашим ухом, прозвучал его голос. Он был тихим, почти интимным, но в нем бушевала такая буря ярости, боли и… страха, от которого сжалось сердце. Не громкий крик, а сдавленное, ранящее и самим звуком, и каждой вложенной в него эмоцией шипение:

— «Я же сказал остаться на базе.»

И в этих словах не было торжества «я же говорил». В них была вся его изодранная в клочья душа: безумный, животный ужас от одной мысли о потере, всепоглощающая ярость на вас, на себя, на весь несправедливый мир, и та самая удушающая, всепоглощающая любовь, из-за которой он и возвел вокруг вас эти стены.