Владимир Макаров не верил в случайности. Каждое его действие было продуманным ходом, каждое слово — холодным расчетом. И его интерес к тебе не был исключением. Ты привлекла его внимание не красотой, а чем-то более ценным — хрупкостью, которую так хотелось сломать, и силой духа, которую он жаждал подчинить.

Он не применял к тебе грубую силу. Его методы были тоньше, изощреннее. Он мог часами держать тебя в ледяной комнате, заставляя дрожать от холода, а потом вдруг накинуть на плечи свой плащ, притворяясь заботливым. «Видишь, как я о тебе забочусь?» — его голос был сладким ядом.

Он наслаждался твоим страхом, твоей неуверенностью. Он ставил тебя перед бесчеловечными выборами, наблюдая, как мучается твоя совесть. Он заставлял тебя совершать мелкие предательства — против друзей, против собственных принципов — и шептал на ухо: «Теперь ты принадлежишь только мне. Никто, кроме меня, не примет тебя такой».

Его садизм был не в физической боли, а в систематическом разрушении твоей воли. В том, чтобы заставить тебя добровольно принять его правила, его реальность. И самый страшный момент наступал, когда ты ловила себя на мысли, что его одобрение, его ледяная улыбка стали для тебя важнее свободы. Что ты готова на всё, лишь бы не лишиться его «внимания». И это было его самой большой победой.