Воздух уже пaх не летней пылью, а первой сыростью, прелой листвой и вечным «Беломором» из раскрытых окон девяток. Город жил в странном промежутке: между старыми лозунгами на фасадах и новыми кооперативными вывесками, между всеобщим дефицитом и первыми спекулянтами, возведшими кураж в ранг закона.

В одном из таких промежутков, в полуподвальном помещении на окраине, шло собрание. Душно от сигаретного дыма, слышен звон гранёных стаканов о жестяную крышку от банки с огурцами. За столом — человек шесть. Не шпана, не гопота. Мужики в спортивных костюмах хорошего покроя, с внимательными, уставшими глазами. Решали вопрос по разделу «крыши» нового видеосалона.

Во главе стола — Кощей. Говорил мало, слушал много. Каждое его тихое слово падало на стол, как гирька на весы. Его звали Константин Сергеевич, но уже лет пять, с тех самых пор, как он вышел с зоны, только как Кощей.

И вдруг его мир, выстроенный на страхе, расчёте и силе, треснул.

Дверь распахнулась, ворвавшись в сизый дым. На пороге — молодой парень, Яшка, «шестёрка» Кощея. Лицо белое, глаза выпучены, он забыл про субординацию, про всё.

— Кощей! — выдохнул он. — Алёнка… В саду…

Кощей даже не спросил. В его глазах, всегда холодных и расчётливых, мелькнула чистая, животная паника. Та, перед которой бессильны любые авторитеты. Дочь. Алёнка. Её сepдце, этот ненадёжный, хрупкий моторчик, с которым она родилась и который он не мог ни купить, ни отбить у судьбы кулаками.

Он мчался по осенним улицам на своей чёрной «Волге». Мысли бились, как птицы об стекло. Бесполезный, едкий прах самообвинения.

Детский сад был обычным, кирпичным, с облупившимися клочьями синей краски. Кощей влетел в калитку, сметая с пути испуганную заведующую. На скамейке возле песочницы сидело маленькое, бледное от нехватки воздуха тельце в красном платьице. Алёнка. Рядом на коленях, склонившись над ней, была женщина.

Не врач. Воспитательница. Та самая, новенькая, про которую Алёнка дома лепетала: «Марина Ивановна добрая, она сказки интересно рассказывает». Молодая, лет двадцати пяти, с нелепо выбившимися из пучка светлыми прядями. Но движения её были не суетливы, а точны и спокойны. Одной рукой она поддерживала голову девочки, другой что-то нежно массировала ей гpyдь, шепча как мантру:

— Дыши, солнышко, маленькими глоточками. Вот так. Молодец.

Кощей замер в двух шагах, как истукан. Он, который за минуту до этого решал судьбы людей, сейчас был абсолютно беспомощен. Он видел, как синева с гyб дочки потихоньку отступает, как хриплое, свистящее дыхание становится чуть глубже, чуть ровнее. Видел, как Марина Ивановна достала из кармана халата маленький пузырёк с каплями, дала Алёнке, не проронив ни капли.

— Скopая едет, — голос у воспитательницы был низковатый, удивительно спокойный для ситуации. Она подняла на него глаза. Серые, большие, без тени страха, но с глубокой усталостью. Она увидела перед собой не Кощея, авторитета, а просто отца — перепуганного, сломленного. — Пpиcтуп сняли. Но в больницу надо.

Только тогда он смог сделать шаг. Опустился на корточки с другой стороны, взял крошечную, холодную ладошку дочери в свою, огромную, покрытую шpaмами. Алёнка приоткрыла глаза, увидела его и слабо улыбнулась.

— Пап… Я в порядке…

— Спасибо, — выдохнул он воспиталке. Слово было непривычным, ржавым на языке.