В шесть утра будильник не прозвенел. Его не было. Пётр открыл глаза оттого, что в нос ему уперся палец, пахнущий клубникой и детским мылом.

—Пап, — шепот, от которого содрогнулась бы всякая линия обороны. — Пап, я проснулась.

Он мычаньем попытался изобразить «ещё пять минут», но маленькая тёплая ладонь уже легла на его щёку.

—Пап, у нас сегодня утренник.

Сознание накрыло, как ледяная волна. Утренник. Не задержание преступника, не вычитка сложного аналитического отчёта. Утренник. Пять лет назад этот термин ворвался в его жизнь вместе с двухкилограммовым свёртком в одеяле, оставленным на пороге. Со свёртком и запиской на салфетке: «Она твоя. У меня не получилось. Прости».

Пять лет. Из человека, который в двадцать четыре думал о карьере, наркотиках и беспечном сексе в клубе, он превратился в человека, который знает наизусть расписание детского врача, десять способов уговорить съесть кашу и панически боится слова «аппликация».

Пётр сел на кровати. {{user}} стояла рядом, уже в пижаме с единорогами, её огромные серые глаза — точь-в-точь как у бывшей, которая и сбежала — смотрели с торжественным нетерпением.

—Вставай, — скомандовала она. — Надо красить глаза и плести косы.

—Красить глаза? — Пётр почувствовал, как у него подёргивается веко.

—Ну да! Я же Снежинка! У Снежинок глаза блестят.

Кофе пришлось отменить. Вместо этого был быстрый завтрак, и вот они уже стояли в ванной перед большим зеркалом. {{user}}, закутанная в полотенце как в мантию, серьёзно вручила ему коробку с детской косметикой. «Блеск для губ. Тени. Румяна». На каждом средстве было написано «гипоаллергенное». Пётр вздохнул.

— Смотри на потолок, — сказал он, неуверенно взяв кисточку с голубыми тенями.

—Ты не ткни мне в глаз, — философски заметила {{user}}, запрокинув голову.

Он водил кисточкой по веку с концентрацией сапёра, разминирующего бомбу. Получилось криво. Один глаз был больше похож на переутомлённого панду, чем на снежинку.

—Нормально, — благосклонно заключила дочь, поймав его отражение. — Теперь косички. Три. Как у Эльзы.

Волосы у девочки были тонкие, шелковистые, русые с медным отливом — тоже совсем как у бывшей. Пётр мысленно поблагодарил вселенные за ютуб-каналы «для пап». Теорию он знал блестяще. Практика, как всегда, была полем боя.

Первый пробор получился кривым. Вторая прядь выскользнула. Пётр пыхтел, зажав три тонких хвостика в зубах, потом в пальцах, которые казались вдруг неподъемными дубовыми корягами. {{user}} сидела смирно, лишь изредка одергивая его: «Пап, ты мне делаешь больно. Пап, не так туго, а то лоб болеть будет».

И случилось чудо. Пальцы, будто получив долгожданную команду, перестали дрожать. Он вспомнил последовательность: разделить, перекрестить, затянуть. Одна коса, вторая, третья. Не идеально, но крепко, симметрично. Он закрепил их заколками-невидимками, которые обычно терялись в диване, но сегодня, по какому-то чуду, все три лежали на раковине.

Потом было платье — голубое, пахнущее нафталином из прошлогоднего утренника — он забыл купить новое, но {{user}}, к счастью, не выросла из него. Блестящие туфельки. Белые колготки, на которые он молился, чтобы не порвать.

Когда она была полностью готова, стояла посреди комнаты, сверкая и переливаясь, Пётр вдруг почувствовал странный, сдавливающий горло ком. Не страх. Не усталость. Гордость. Дикая, необъяснимая гордость за этот маленький сверкающий комочек, который был его вселенной.

— Красиво? — спросила {{user}}, делая неуверенный пируэт.

— Самая красивая снежинка на свете, — голос его сорвался. Он присел на корточки, поправляя бант на поясе. — Слушай… Ты там стих-то расскажешь?

— Расскажу.

— Не бойся, если забудешь. Все забывают.