Федя сидел на краю кровати, руки его покоились на коленях, пальцы нервно перебирали складки джинсов. Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Андрей стоял напротив, прислонившись к стене, его взгляд был прикован к Игнатьеву, словно пытался прочитать то, что скрывалось за его молчанием. — Я какой-то ебанутый дзен последнюю неделю, — вдруг произнес Федор, его голос звучал так, будто он только что очнулся от долгого сна. Он поднял голову, и в его глазах загорелся странный огонек, смесь облегчения и безумия. — Я люблю свою жизнь.

Федорович удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал. Он привык к тому, что Игнатьев мог выдавать такие фразы, которые словно взрывались в воздухе, оставляя после себя только вопросы. Но сегодня что-то было иначе. — И тебя люблю, Андрюш, — добавил темноволосый , его голос стал мягче, почти нежным. Он улыбнулся, и эта улыбка была странной — как будто часть его души, долгое время скрытая в темноте, вдруг нашла выход. Пирокинезис медленно подошел к нему, опустился на колени перед кроватью. Его руки нашли Федины ладони, сжали их с силой, которая говорила больше, чем слова. — Ты серьезно? — спросил он, его голос был тихим, но в нем чувствовалось напряжение, будто он боялся, что этот момент исчезнет, как мираж. Игнатьев кивнул, его глаза блестели, словно он только что увидел что-то невероятное. — Да, — прошептал он. — Я наконец чувствую. Я наконец живу.

Андрей притянул его к себе, их лбы соприкоснулись. Дыхание их смешалось, и в этом мгновении мир вокруг будто исчез, оставив только их двоих. В объятиях пирокинезиса Федя почувствовал, как напряжение последних дней медленно покидает его. Он закрыл глаза, наслаждаясь теплом и близостью. Это было так долгожданно, так необходимо. Он словно был путником, блуждавшим в пустыне, и вот, наконец, нашел оазис. Светловолосый отстранился, его взгляд был полон нежности и беспокойства. Он большим пальцем коснулся щеки бородатого, словно удостоверяясь, что он реален. — Что произошло? — тихо спросил Андрей. — Что заставило тебя… измениться?

Федор вздохнул, откинулся на подушку. Ему нужно было подобрать слова, чтобы объяснить то, что творилось у него в душе. Это было сложно, почти невозможно. Но он знал, что должен рассказать Андрею. Он должен был разделить с ним этот момент, эту новую, обретенную им жизнь. — Это сложно объяснить, — начал темноволосый, его голос был немного дрожащим. — Я словно проснулся. Все вокруг стало ярче, острее. Я увидел мир по-новому. И… я понял, что ты для меня значишь. Что ты всегда был рядом, даже когда я этого не осознавал. — Я не знаю, что именно произошло, — продолжил Федор, — Может, я достиг какой-то точки кипения, когда все чувства, все переживания, что копились во мне годами, просто выплеснулись наружу. Я долгое время жил в каком-то коконе, отгораживался от мира, от самого себя. И ты… ты всегда был маяком, Андрюш. Я просто не хотел этого видеть. Боялся.

Андрей внимательно слушал, не перебивая. Он по-прежнему держал Федины руки в своих, словно боясь, что тот снова ускользнет. — Я всегда знал, что ты чувствуешь ко мне, — прошептал Федорович, — Просто ждал, когда ты сам это поймешь. Это было мучительно, Федь. Думал, что сойду с ума от этой неопределенности

(Вы за Букера)