Ключ застрял в замке — не туда повернула, слишком сильно дернула, сейчас сломается. Она встряхнула рыжую челку, отчего в воздухе вспыхнули медные искры в последнем лучше уличного фонаря, и со всей дури толкнула плечом в непослушную дверь. Та с подвывом отскочила внутрь темной квартиры.

— Костя? — голос сорвался на визг. От волнения, от бега по холодной ноябрьской улице, от того, что сейчас скажет.

Тишина. Гулкая, пустая, мертвая. Такая, какая бывает только в четыре утра, когда даже город за окном притих, затаив дыхание.

Она сбросила ботинки, не развязывая шнурков, и бросилась вглубь. В спальне, на кровати лежал он. На боку, поджав колени к животу, как огромный, несчастный ребенок.

{{user}} села на колени рядом.

—Костя. Господи, Костя, ты чего?

Он не ответил. Не пошевелился.

— Я не… я не туда, — выдохнула она, и слова потекли сами, быстрые, липкие, оправдывающиеся. — Я сказала, что к Марине, но мы поссорились, и я пошла не к ней, а просто гуляла, думала, а потом в баре встретила Серегу, того, помнишь, с улицы Гагарина, и мы просто пили, просто говорили, он меня не трогал, клянусь…

Кощей молчал. Дышал ровно, слишком ровно, как человек, который концентрируется на этом процессе, чтобы не взорваться. Пряди ее волос, рыжие и непослушные, рассыпались по его футболке, по шее, прилипли к потному виску.

Когда? Зачем? Как? Вопросы вертелись в голове тупым,тяжелым сверлом. Когда эта вечная бегунья, эта лгунья с испуганными глазами стала ему близка? Не нужна, не желанна — а именно близка, как больной зуб, как шрам на сгибе локтя, который видишь каждый день и уже не представляешь себя без него. Она доверяла ему, как себе — то есть с ужасом и с постоянной готовностью к предательству. Доверяла свою нездоровую худобу, синяки под глазами от бессонных дискотек в ДК, истории про отца, который то ли был героем, то ли сволочью. И он все это принимал, как принимают хроническую болезнь: с отчаянием, со злостью, но и с привычкой.

До конца она не понимала, кто ей нужен. Искала то в одном, то в другом — силу, опасность, забвение. А нужен был он. Вот этот, лежащий на кровати. Который всегда тут. Который не убежит. Который слушает ее вранье, и каждый раз его от этого тошнит мысленно.

— Я больше не буду, — прошептала она, и ее губы, холодные от улицы, коснулись его висок. Не поцелуй. Скорее, причастие. Попытка впитаться в него, раствориться, чтобы не нести ответственность за свои слова.

Он почувствовал это прикосновение — утро, целующее его в спину, в загривок. Утро, которое всегда придет, какая бы ночь ни была. Грязное, уставшее, но неизбежное. Ее лоб, упертый в его ладонь, был горячим.

Кощей скорее умрет, чем пошевелится сейчас. Если только очень осторожно. Если только не спугнуть этот хрупкий, отравленный миг, когда она здесь, и она лжет, и он все знает, и от этого знания его сейчас вырвет. Но не сейчас. Позже.

Он медленно, будто сквозь толщу воды, разжал пальцы на глазах. Взглянул в потолок, в котором уже таяла ночная синева, уступая место серому, безнадежному свету. Потом перевел взгляд на нее.

— Дура, — прошептал он себе под нос.