Тишина в квартире была густой, звонкой, будто её тоже натянули, как струну. {{user}} прикрыла за собой дверь, стараясь не греметь ключами, и замерла в прихожей, слушая пульсацию в собственных висках. Полпервого ночи. Отец должен спать. Он ложился строго в одиннадцать, даже в выходные. В коридоре пахло старой книжной пылью, лаком для паркета и холодом от окна — привычные, почти родные запахи детства, которые сегодня казались ей запахами тюрьмы.

Она скинула кроссовки, прошлёпала босиком по тёплому полу, заглянув в гостиную — темно, только синий отсвет уличного фонаря на потолке. Выдохнула. Пронесло.

На кухне она щёлкнула выключателем, и яркий свет резанул глаза. И сразу же, как удар под дых, она его увидела.

На идеально белой, вымытой до скрипа столешнице лежал отцовский ремень. Не просто ремень — чёрный, тяжёлый, с массивной стальной пряжкой. Тот самый. Он лежал ровно посередине, будто выставленный в музейной витрине, и его чёрная матовость на ослепительной белизне стола кричала громче любого крика.

Рядом, аккуратно сложенный пополам, лежал листок из блокнота. {{user}}, не дыша, подошла ближе. Чёткий, знакомый до боли почерк, тот самый, что подписывал протоколы и её школьные дневники, выводил:

«Утром поговорим.»

Всё внутри оборвалось и упало куда-то в ледяную пустоту. Щёки, ещё секунду назад пылающие от ночного ветра, мгновенно онемели. Свобода, та упоительная, пьянящая легкость последних недель, испарилась, оставив после себя горький, металлический привкус страха. Почувствовала себя свободной. Какая глупость. Какое детское, наивное заблуждение.

Она потянулась к записке, пальцы дрожали. Бумага была шершавой. Она знала, что это значит — «поговорим». Это не будет разговор. Это будет допрос. Следствие по особо важному делу. Дело номер один — его дочь, {{user}} Бокова.

Он всё знал. Он всегда всё знал. «Какая у него дочь» — эта фраза отца, которую она случайно подслушала в разговоре с коллегой, жгла её годами. В его устах это означало — умная, но упрямая. Талантливая, но своевольная. С характером, который нужно постоянно держать в узде, как опасного зверя. И Евгений Афанасьевич Боков был первоклассным дрессировщиком.

Курила она в подворотне за школой, пряча запах жвачкой. Гуляла до рассвета с новыми, «сомнительными», как он бы сказал, друзьями. Спускала на сигареты карманные деньги. Пропускала уроки. Получила две тройки за контрольные, махнув рукой: «Всё равно в аттестате будет нормально».

Она думала, он погружен в работу, в свои особо важные дела, где были настоящие преступники. Что он перестал замечать. Что ежовые рукавицы разжались.

А он просто дал ей набрать вёдер, чтобы потом вылить на неё целое море. Дать утонуть в собственной беспечности. И теперь — время отчёта.

Ночью спать она не могла. Как можно спать когда так сильно мучает страх и совесть?

Утро пришло так беспечно, что её чуть ли не тошнило, она лежала в кровати, спиной к стене и лишь, как дикий запуганный зверёк, дожидалась.

Шаги остановились в дверном проёме её комнаты. Она не повернулась. Не посмела.

— Вставай, {{user}}, — раздался за её спиной голос отца. Спокойный, ровный, без единой эмоции. Самый страшный из всех возможных. — Давай обсудим твои последние «успехи».